Наконец она вытерла губы и рассмеялась. Потом поднялась, повернулась и зашагала к бару, словно меня здесь не было. Как только дверь за ней закрылась, я упал на колени и меня рвало, пока не заболело горло. Но даже в тот момент, когда запах и вкус полупереваренной пищи заполнили мне рот и нос, я почувствовал, что мой член снова твердеет.
Чтобы сесть на велосипед, мне пришлось мастурбировать. Как только я свернул в боковую улочку, я представил, как блестящие толстые губы снова смыкаются вокруг меня, и заплакал. Я никак не мог избавиться от мерзких образов, никогда не занимавших мои мысли раньше: от запаха промозглых пещер и рыбного рынка, от мягкого шлепанья тела, покрытого слоем жира, с болтавшимися впереди и сзади наростами, напоминавшими о раковой опухоли. И все эти мысли разъедали мой мозг, словно рак.
Я изо всех сил крутил педали, спеша к дому дяди Эдны. Но мне казалось, что я уже никогда не вернусь домой.
Перевод: Ирина Савельева
Сущность Роуз
Poppy Z. Brite, "Brite Essence of Rose", 1998
Город Нэшвилл оседлал загрязнённый участок реки Камберленд, словно любовник, и прижался к плодородному клочку теннессийской земли, как россыпь стразов, нашитая на богатую ткань землисто-коричневых и малахитово-зелёных тонов. Улицы в центре города вымощены кирпичом ещё со времён его основания. Над этими мощёными дорогами всё выше и выше вздымаются башни из стекла и хрома — некоторые в тридцать этажей и больше: изящные отели, торговые центры, храмы коммерции, днём ловящие южное солнце, а ночью отражающие миллионы разноцветных огоньков. Во многих самых высоких зданиях есть стеклянные лифты, которые после наступления темноты видны с улицы: они поднимаются по отвесным фасадам, словно мерцающие насекомые, карабкающиеся к луне.
Или пауки, подумал Энтони, поднимающиеся туда, чтобы сплести паутину между немногими звёздами, едва различимыми сквозь марево городских огней. Да, он мог бы написать такую картину: белые и серебряные пауки тянут тончайшие нити между светящимися точками в бархатной пурпурно-чёрной тьме.
Но Роуз, пожалуй, написала бы её лучше. Этот образ больше подходил её манере.
Он стоял обнажённый у окна на тридцать первом этаже роскошного отеля, прижимаясь телом к прохладному стеклу, так что вокруг него проступал туманный силуэт — видимое тепло его тела, — и смотрел на город. В стекле едва угадывалась тень его отражения: острые черты, пристальный взгляд больших глаз, очень бледная кожа и ещё более светлые волосы. Сзади его освещали рождественские гирлянды, развешанные по комнате, горящие свечи и крошечные оранжевые глазки тлеющих тут и там ароматических палочек.
Комната, освещённая джуджу.
Насколько Энтони успел заметить, персонал отеля состоял из безукоризненно одетых чернокожих мужчин с блестящими лысыми головами и белых дам с пышными причёсками, носивших макияж как лишнее лицо: такой густой слой косметики, казалось, парил в доле дюйма над настоящими чертами. Увидев комнату сейчас, они наверняка заподозрили бы джуджу — или что-нибудь похуже. Но ни они, ни горничные сюда не входили — во всяком случае, в эту неделю. Энтони встречал их у двери и забирал полотенца и мыло для долгих, окутанных паром ванн, которые они принимали с Роуз. Постель менять было невозможно, потому что ею пользовались непрерывно, и к концу недели она превращалась в смятое, спутанное нагромождение простыней, подушек и маленьких сливочных пятен, густое и спелое от множества запахов любви.
А в этом году она пахла ещё и слегка кисловатым духом пролитого шампанского.
Всё остальное время года Энтони пил херес. Полюбить вкус пива он так и не смог, а крепкий алкоголь преображал его личность, превращал в безумное существо, неспособное писать. Роуз всегда пила шампанское. В этом году она упросила его выпить вместе с ней, и он уступил. Опьянение оказалось странным, прежде ему незнакомым: голова словно раздувалась воздушным шаром, а всё остальное почти немело. Ему хотелось подчиняться ей, угождать ещё усерднее, чем прежде, чего бы она ни пожелала. Вчера ей захотелось помочиться на него в пустой ванне, и хотя каждая частица его брезгливой натуры вопила от отвращения, сама грязь этого поступка делала его ещё более возбуждающим.
«Ты мой, — шептала она, пока переработанное шампанское бледно-жёлтой струёй текло из неё по груди и животу Энтони. — Ты мой, и больше ничей. Не её. Теперь только мой».
Её слова потрясли его не меньше самого поступка. Роуз никогда прежде не упоминала, даже столь завуалированно, неприятный факт его брака.