Она думала, что сразу рухнет в постель, но долгий душ вернул ей силы и разбудил аппетит. Кэт надела красное хлопковое платье с широкой юбкой, собрала влажные волосы в узел и снова вышла на улицу. Она остановилась в Нью-Кингстоне, где было спокойнее, чем в районе рынка, и смогла мирно поужинать курицей джерк и пивом Red Stripe у палатки неподалёку от отеля. Потом, ощущая на языке пряности и приятный хмель от двух бутылок пива, она пошла на певучий ритм регги к уличной вечеринке поблизости.
Танцевать одной в потной, шумной толпе было хорошо: покачиваться в такт музыке, пока голос певца то взлетал, то опускался, и знать, что никто не схватит её за руку и не объявит своей. Эта поездка подвернулась как нельзя кстати. Наконец у неё появилась веская причина положить конец ночным ссорам, обманам и примирениям, с восхитительной решимостью сказать: «Завтра я уезжаю из страны и больше никогда не хочу тебя видеть», — а потом повесить трубку, оборвав жалобное нытьё Тедда.
Ей было немного стыдно, что она сказала ему это по телефону, но так он не мог пригвоздить её к месту щенячьим взглядом, не мог сыграть новую песню, которую написал для неё, не мог снова заставить выслушивать тираду о бедном, непонятом гении, которую, похоже, каждый гитарист знал с рождения.
— Мисс? Простите, мисс?
Кэт поняла, что низкий мужской голос обращён к ней, но не хотела ни с кем связываться, не хотела ни флиртовать, ни отбиваться от флирта. Она продолжала танцевать одна, молча бросая мужчине вызов: пусть только попробует схватить её за руку. Вместо этого он легко коснулся её плеча.
— Мисс, белой женщине сегодня вечером небезопасно находиться здесь одной.
Она обернулась и посмотрела ему в лицо. Он был примерно её возраста, может, чуть моложе. Волосы были скручены в короткие жгутики, словно он только начинал отращивать дреды. Глаза усталые и очень умные. Кэт подумала, не стандартная ли это фраза для знакомства, и решила, что, скорее всего, так и есть.
— Со мной всё в порядке, — сказала она. — То есть спасибо, но я объездила весь мир. Я умею за себя постоять.
— Не сомневаюсь. Но совсем скоро толпа озвереет, а кое-кто будет только рад, если в заварухе пострадает туристка.
— Озвереет? — Кэт уставилась на мужчину, затем оглядела толпу, которая выглядела вполне мирной, пусть и слегка разошедшейся. — Что значит «озвереет»? И откуда вы знаете?
— Послушайте… — По его лицу скользнуло раздражение, и он похлопал по карману брюк, словно у него только что запищал пейджер, что, подумала Кэт, было вполне возможно. — Чёрт. Мне надо кое с чем разобраться. Я вернусь минут через десять, но на вашем месте я бы просто пошёл обратно в номер.
Он отвернулся и через несколько секунд растворился в толпе.
Просто пошла обратно в номер. Кэт провела рукой по затылку, убрала с влажной кожи прилипшие пряди. Ей было хорошо, чёрт побери. Хорошо оттого, что впервые за невесть сколько времени она была одна. И она не собиралась просто возвращаться в номер. Ещё раз оглядевшись — с тревогой и жадным любопытством, — Кэт пожала плечами и снова принялась танцевать.
Не прошло и десяти минут, как откуда ни возьмись появился пьяный и схватил её за грудь.
Кэт почти всю жизнь прожила в Нью-Йорке; нельзя сказать, что на улице её никогда не лапали. Но это случалось давно, и теперь вместо прежнего страха она ощутила ярость. Кэт перехватила руку обидчика — сухопарого, голого по пояс мужчины лет сорока — и отшвырнула её.
— Пошёл на хуй! — крикнула она.
Но вместо того чтобы пойти на хуй, пьяный схватил её снова, и теперь в другой руке у него был нож.
— Сука, — выплюнул он ей в лицо; изо рта кисло несло ромом. — Ебаная белая сука думает, можно трясти сиськами на улице, и ничего ей за это не будет. Щас увидишь…
Кэт застыла, не отрывая глаз от лезвия. Дыхание застряло в груди, она не могла ни пошевелиться, ни закричать. Толпа отхлынула от разыгрывавшейся посреди неё сцены, и Кэт поняла, что никто ей не поможет, что пьяный сейчас полоснёт её ножом прямо здесь, а все эти люди будут стоять и смотреть. Какая же она дура, почему не послушала того молодого мужчину…
Который уже вернулся.
Он протолкался сквозь толпу, схватил пьяного за запястье и выкрутил его так, что нож упал на землю. Затем наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Глаза пьяного расширились от страха, и он словно разом протрезвел на несколько градусов. Когда молодой человек отпустил его, тот исчез в толпе, не подняв ножа и не сказав больше ни слова.