Вскоре прибыли медики, пытавшиеся привести его в чувство разрядами дефибриллятора, вставив глубоко в его горло дыхательную трубку и сделав впрыск адреналина. Ничего не помогло. Я не мог понять, был ли он жив или мертв, когда его-таки погрузили в амбулаторную машину. Печальнее всего было то, что никто не знал его имени. Очевидно, он лишь недавно записался в спортивный зал, очередной полноватый новоорлеанец, принявший решение худеть, но неспособный сделать это самостоятельно. Я постоянно видел таких на своем операционном столе. Люди продолжали спрашивать друг у друга о том, кем был этот человек, но никто не мог ответить. Я ненавидел саму мысль о том, что он мог умереть в месте, где его никто не только не любил, но даже и просто не знал. С того момента как я понял, что не могу помочь ему и до того, как его положили на носилки, я чувствовал, что не должен на это смотреть. Даже несмотря на то, что держал в руках образок святого Иосифа и молился за него. Я не чувствовал себя так, как сейчас, даже выполняя аутопсию (вскрытие). Я знал, что те люди были мертвы и смотрел на них, черт возьми, без страха, а во многих случаях и исполнял для них один из последних (жутких) актов, которые бы никто другой для них не сделал. Но этот человек был ни жив, ни мертв, не готов к операционному столу, но и не являлся больше частью смеющегося, дышащего, живого мира. Он был где-то на грани, и это казалось таким личным, на что все мы — незнакомцы, не должны смотреть…. но мы смотрели, будто он мог дать нам ответ, которого мы так жаждали с тех самых пор, как приблизились к смерти настолько, что чтобы осознать ее.
Нет ни профессии, ни рода занятий, ни государства, которое бы спасло нас от смерти. Табу слишком сильно — мы можем отсрочить ее, но никогда не избежим полностью. Фильмы ужасов захватывающи, но, думаю, неправильны: мы верим не в то, что мертвые восстанут и причинят нам вред. Скорее мы боимся того, что они никогда не вернутся к жизни, того, что не знаем, куда они уходят. Ведь это мы — блуждающие по краю. Мы потеряны, — они спасены. И лишь они знают тот пугающий ответ, который никогда не разделят с нами.
Перевод: Кай Эйри
Кольцо
Poppy Z. Brite, "The Ring", 1986
Джек Колибри чувствовал себя так, будто он отколол кусочек древнего Египта, чтобы тот был дома у его любви. Не то что бы Аннализа никогда не видела колец раньше. Она, одно за другим, выбросила коробку дешевых безвкусных украшений в канун их свадьбы. Сидя на берегу реки, с затуманенными глазами, вся натянутая как струна, и швыряя безделушки в воду, она приговаривала: «Это для человека у которого грязные липкие руки! Для того, кто сказал, что мне нельзя мечтать!» И она расплакалась, в то время как красные зеленые и голубые искорки тонули в толще темной воды. На следующий день он надел оловянное кольцо, на котором были выгравированы их инициалы, дата и неаккуратное сердечко, ей на палец и поцеловал. А потом увез ее из города, что облапал ее тело, в свой коттедж высоко в горах, чтобы любить ее руками, губами и своими рассказами. А теперь одну из его историй должны были напечатать в журнале. В ЖУРНАЛЕ, как говорила Аннализа и заглавные буквы прямо-таки слышались в ее голосе. И теперь кто угодно может ее прочесть, и у него наконец-то появятся деньги, чтобы купить Аннализе золотое кольцо.