— Как… как вы пришли? — запинаясь, выговорил Кристиан.
Молохай улыбнулся своей шоколадной улыбкой. — С миром, — ответил он. Не сводя взгляда с Кристиана, он поднял пустую бутылку из-под «Шартрёза», с силой разбил её о стойку и острым, как бритва, осколком медленно провёл по нежной коже правого запястья. На коже раскрылся неглубокий алый разрез — почти непристойный своей яркостью. Продолжая улыбаться, Молохай протянул Кристиану руку. Кристиан прижался губами к ране, закрыл глаза и стал сосать, как младенец, ощущая вкус самого Эдема в каплях «Шартрёза», смешавшихся с кровью Молохая.
Несколько мгновений Твиг молча наблюдал за ними. Глаза его потемнели, на лице застыло растерянное, почти потерянное выражение.
Потом он схватил Молохая за левую руку и впился зубами в запястье, пока не выступила кровь. Он судорожно сжал ладонь Молохая, словно тонущий, хватающийся за последнюю опору. На ресницах Твига заблестели слёзы — слёзы облегчения, счастья и безмятежной безопасности.
Джесси наблюдала за происходящим широко раскрытыми, недоверчивыми глазами. Она увидела, как губы всегда невозмутимого Кристиана были перепачканы кровью и дрожали от охватившей его страсти. Увидела зубы Твига, впившиеся в запястье Молохая, увидела, как расходится плоть и течёт кровь. Живот её болезненно сжался, рот наполнился слюной, и тайный зов пронёсся по всему её телу — от самой сокровенной глубины до последних уголков сознания: Вампиры… Вампиры! ВАМПИРЫ! Она очень тихо поднялась. И в тот же миг её захлестнула жажда крови, которой ей так мучительно хотелось. Джесси бросилась вперёд, вырвала руку Молохая у Твига и попыталась припасть губами к кровоточащей ране. Но Молохай в ярости резко оттолкнул её, с силой ударив по лицу. Боль в губе она почувствовала ещё до того, как ощутила вкус крови — собственной, тёплой и такой обыкновенной. Молохай, Твиг и даже добрый Кристиан смотрели на неё — окровавленные, с дикими глазами, словно собаки, которых оторвали от добычи. Словно любовники, которых внезапно прервали. Пятясь назад, Джесси вдруг почувствовала, как чьи-то тёплые руки мягко обняли её со спины. Большие сильные ладони медленно скользнули по её телу поверх шёлкового платья. И тихий голос прошептал ей на ухо: — Его кровь всё равно липко-сладкая, дорогая… Я могу предложить тебе кое-что получше.
Джесси так никогда и не узнала, как зовут Зиллу и каким образом оказалась вместе с ним на одеяле в задней комнате бара Кристиана. Она знала только одно: её кровь была размазана по его лицу; его пальцы и язык изучали её тело с такой бережной тщательностью, какой она прежде никогда не знала. В какой-то миг ей показалось, будто он одновременно был внутри неё, а она — внутри него. Его семя пахло алтарями, а его волосы мягко скользили по её лицу, когда она погружалась в сон.
Это была одна из редких ночей, когда Молохай, Твиг и Зилла спали порознь. Зилла уснул рядом с Джесси на одеяле, спрятавшись среди ящиков с виски и обхватив ладонями её груди. Молохай спал в комнате Кристиана над баром. По обе стороны от него, тесно прижавшись, спали Кристиан и Твиг; даже во сне их губы лениво прикасались к его запястьям. А далеко внизу, на Бурбон-стрит, конная полиция медленно пробиралась сквозь толпу, монотонно повторяя: — Освободите улицу. Марди Гра официально окончен. Освободите улицу. Марди Гра официально окончен. Каждый полицейский держал наготове дубинку для какой-нибудь особенно буйной пьяной головы. А над канавами, заваленными мусором после праздника, уже поднималось солнце среды. Среди окурков, пустых банок и забытых ярких бус лежали последние следы Марди Гра. Вампиры же спали рядом со своими возлюбленными. Ночью они странствовали. Днём они спали.
Молохай, Твиг и Зилла покинули город на следующий вечер, сразу после захода солнца, и так никогда и не узнали, что Джесси забеременела. Никому из них ещё не доводилось видеть рождение ребёнка-вампира, но все трое знали: их собственные матери умерли при родах. Поэтому они всё равно не остались бы рядом. Кристиан знал это тоже. И всё же он оставил Джесси у себя. Кормил её самой сытной едой, какую только мог себе позволить, а когда она упрямо настаивала, что должна отрабатывать свой хлеб, разрешал ей мыть бокалы за стойкой. Иногда, вспоминая кровь Молохая на губах Кристиана, Джесси приходила ночью в его постель. Она садилась на него сверху и сидела, пока он не начинал заняться с ней любовью. Но он по-прежнему не кусал её. За это она в отчаянии колотила его кулаками по лицу, пока однажды он не ударил её в ответ и не приказал прекратить. После этого она молча прижималась к нему. Шли душные, липкие летние месяцы. Кристиан наблюдал, как она становится всё тяжелее от беременности, лениво проводил ладонями по её округлившемуся животу и налившейся груди. Когда настало время рожать, он вливал ей в горло виски, словно воду. Но этого оказалось недостаточно. Она кричала до тех пор, пока голос совсем не иссяк. Глаза закатились так, что были видны только белки, окаймлённые серебристым ободком. Из неё хлестали густые струи крови. Когда ребёнок наконец появился на свет, он повернул голову, открыл глаза и встретился взглядом с Кристианом. Недоумевающий. Разумный. Невинный. Между его маленькими дёснами застрял ярко-розовый клочок плоти, который медленно размягчался у него во рту. Кристиан отделил ребёнка от Джесси, завернул его в одеяло и поднял к окну. Если первым, что увидит младенец, станет Французский квартал, он навсегда запомнит эти улицы и никогда не заблудится в них. Потом Кристиан опустился на колени между бессильно раскинутыми ногами Джесси и посмотрел на бедное, изорванное лоно, которое когда-то подарило ему столько безмятежных ночей наслаждения. Теперь оно было искалечено. Залито кровью. Столько крови… Кристиан облизнул губы. И ещё раз облизнул их.