Семья Стаббсов сидела на своей обычной скамье в церкви Святых Петра и Павла — старом кирпичном храме в центре Нового Орлеана, пахнущем пылью и временем, — а Мелли изо всех сил старалась не заснуть. Обычно она не дремала даже во время обычной мессы, не говоря уже о похоронах, но прошлой ночью её не давал уснуть какой-то скребущий звук в стене спальни. Она собиралась попросить отца купить крысиные ловушки, однако стоило ей утром почистить зубы и расчесать свои длинные жёсткие тёмные волосы, как бессонная ночь тут же выветрилась из памяти. Как и большинство детей, она унаследовала от матери, в девичестве Бонано, тёмную сицилийскую внешность. Лишь Гэри, похоже, обещал вырасти светлокожим и светловолосым, как отец-ирландец. Но теперь сон всё-таки начал одолевать её. Младший брат, Маленький Элмер — следующий по возрасту после Мелли, — вытянул палец и ткнул её под рёбра.
— Отец Майк не настолько скучный, — прошептал он.
— Тсс…
Отец Майк был молод, с мягкими собачьими глазами и густой копной волнистых волос. Мелли была в него слегка влюблена. Не той влюблённостью, о которой думают как о мужчине — такие мысли о священнике были бы почти грехом, — а тихим, тёплым чувством, которое всякий раз отзывалось у неё где-то в груди, когда она его видела.
— Засыпаешь-то ты, а не я…
— Оба замолчите, — едва слышно произнёс с другой стороны отец.
Они сразу притихли. Элмер Стаббс был человеком мягким и незлобивым, но если Мэри Роуз заметит, что дети болтали во время заупокойной мессы, позже им обоим придётся несладко. К счастью, она сидела на самом краю скамьи, нервно скручивая в маленьких выразительных руках бумажный носовой платок. Для марта день выдался необычно тёплым, и время от времени она поднимала руку, чтобы промокнуть пот со лба, хотя всякий раз делала вид, будто всего лишь поправляет свою чёрную, как смоль, причёску-«улей». Как же Мелли ненавидела эту причёску!
— Мам, на дворе уже тысяча девятьсот семьдесят четвёртый, — не раз говорила она. — Пора бы её наконец распустить и нормально причесаться.
И Мэри Роуз неизменно отвечала:
— Ну уж нет, детка. Не хочу выглядеть хиппи.
Словно чуть более современная причёска могла в одночасье превратить маленькую итальянскую домохозяйку в курящую травку «девушку-цветок».
Мелли выпрямилась на церковной скамье, широко раскрыла глаза и понадеялась, что к сегодняшнему вечеру крыса переберётся куда-нибудь в более привлекательное место. Они жили в бедном районе — Лоуэр-Найнт-Уорд, — но их дом на Делери-стрит всегда был чистым. Мелли знала это наверняка, потому что значительная часть уборки лежала на ней. Во дворах некоторых соседей среди проржавевших мусорных баков и остовов старых машин валялись куриные кости, панцири речных раков и ещё бог знает какой хлам. Уж там-то крысе было бы куда легче найти себе пропитание.
Но её надежды не оправдались. Позже, уже дома, меняя Гэри подгузник в спальне наверху, которую он делил с четырёхлетней Розали, она снова услышала за стеной шорох, а затем несколько глухих ударов.
— Ну что ты там делаешь, мистер Крыса? — пробормотала она. — Новый дом себе строишь?
Гэри рассмеялся и, как всегда, показал ей свои чистые розовые ладошки. Он делал так всякий раз, когда при нём кто-нибудь разговаривал — неважно, обращались к нему или нет. Это был самый добродушный малыш из всех, кого Мелли когда-либо знала, и единственный из её братьев и сестёр, рядом с кем ей иногда приходило в голову, что однажды она тоже, возможно, захочет иметь детей. На макушке у него курчавился мягкий пушок сладко пахнущих волос, а глаза были тёплого орехово-карего цвета — цвета скорлупы пекана, — не такие чёрные, как у неё самой, где почти невозможно было различить радужку и зрачок. Мелли застегнула чистый подгузник английской булавкой, подняла малыша к себе на плечо и сказала:
— Ну что, поймаешь для меня эту старую крысу?
Гэри снова залился смехом.
Жизнь в большом старом доме, обшитом деревянными досками, текла своим чередом. После школы Маленький Элмер и Карл играли в американский футбол прямо на улице. Генри вместе с другими семилетками пропадал на полуразвалившейся детской площадке за углом. Мелли присматривала за Розали и малышом, пока Мэри Роуз ходила к мессе или готовила ужин. Дом пах чесноком и томатной подливой, мальчишками и кустами душистого османтуса, которые цвели по обе стороны крыльца каждый март. Почти весь остальной год они выглядели ничем не примечательно. Но каждую весну их аромат наполнял роскошью даже самые бедные уголки города.