— Это ты, Грейс?
Снова ничего. Мелли почувствовала, что обидела его. И страх вернулся. Как она вообще осмелилась разговаривать с подобным существом? Пусть это и не сам Дьявол, но, возможно, кто-то из его прислужников. Даже если это всего лишь призрак… Она невольно усмехнулась собственной мысли — «всего лишь призрак». Нет. С такими вещами разговаривать нельзя.
Мелли тяжело вздохнула, достала из тумбочки чётки и начала читать розарий. Она успела дойти до второго десятка молитв, когда чётки вдруг вырвали у неё из рук и с силой разбросали по всей комнате.
Мэри Роуз уговорила отца Майка прийти и освятить дом. Он сразу дал понять, что это вовсе не экзорцизм. Что никакого обряда изгнания нечистой силы он проводить не станет, даже если она попросит. И вообще он совершенно не верит, будто в доме Стаббсов водятся призраки. Он делает это только для того, чтобы успокоить её… и, может быть, немного успокоить Мелли. Мелли сочла это смешным. На данный момент именно она была самым спокойным человеком в доме. И она вдруг обнаружила, что её тёплая девичья симпатия к отцу Майку бесследно исчезла.
Однажды родители решили, что она наверху, и она случайно услышала конец их разговора. Хотя Мелли знала, что её отец — необыкновенно хороший человек, простить ему один вопрос она так и не смогла.
— А тебе не кажется, — спросил он Мэри Роуз, — что она может всё это делать просто ради внимания?
— Нет, не кажется, — ответила мать. — В нашей семье и раньше случались странные вещи. Помнишь маленький столик, который моя мама держала возле дивана?
— Честно говоря, нет.
— Ну тот чёрный столик с итальянской росписью. Его ещё моя прабабушка вручную расписала в Сицилии. Господи, как же она ненавидела ругань и ссоры… По крайней мере, так рассказывала мама. Она умерла задолго до того, как бабушка привезла столик в Америку. Но стоило кому-нибудь в доме начать ругаться или кричать друг на друга, как этот столик поднимался в воздух и принимался их колотить!
— Мэри Роуз… Да ну.
— Клянусь именем моей покойной матери. Со мной самой такое бывало пару раз, когда я была совсем маленькой и закатывала истерики. До сих пор помню, как эта штука летела прямо мне в голову… Господи Иисусе! Только знаешь… когда столик тебя ударял, совсем не было больно. Он просто легонько тебя касался. Будто говорил: «Веди себя как следует».
— И что с ним потом стало?
— Наверное… всё просто прошло. Теперь столик стоит у Терезы. Ты же знаешь, что её дети порой такое вытворяли… Но за последние тридцать лет он ни разу не сдвинулся с места. По крайней мере, насколько мне известно.
— Ну… может, и с Мелли всё понемногу само сойдёт на нет.
Мэри Роуз тяжело вздохнула.
— Очень на это надеюсь. Ей тяжело… Да и мне тоже.
Младшим детям всё это совсем не доставляло хлопот. Наоборот. Они были в восторге.
Со временем они даже начали нарочно подзадоривать дух.
— Спорим, не сможешь поднять меня вместе со стулом! — говорил Генри, поджимая ноги в ожидании, что сейчас взлетит. Дух никогда этого не делал. Зато иногда наклонял стул так, что Генри кубарем летел на пол, а Розали и Гэри заходились беспомощным смехом.
— Нарисуй что-нибудь у меня в альбоме! — требовала Розали, оставляя раскрытый блокнот с лежащим сверху восковым мелком и крепко зажмуриваясь. Когда она открывала глаза, нередко обнаруживала целую страницу бессмысленных каракулей.
— Это малыш нарисовал, — сказала однажды Мелли, обходя рисунки с пылесосом.
— Ничего подобного! Он всё время сидел рядом со мной. Правда, Гэри?
— Тётя рисует, — серьёзно сказал Гэри.
— Чего? Ты хочешь сказать, ты её видишь? — оживился Генри. — Эх, Мелли, вот бы он мог рассказать, как она выглядит! Значит, это женщина?
— Замолчите! — вспылила Мелли. — Не разговаривайте с ней! Не просите её ничего делать! Просто оставьте её в покое! Вы не понимаете, что я из-за неё чувствую!
— Она вовсе не твоя, — зло бросил Генри.
— Нет, моя!
Мелли почти выкрикнула эти слова. Испуганное выражение на лице брата тут же заставило её пожалеть о своей вспышке. Но остановиться она уже не могла.
— Моя! Слышишь? Моя! Делайте что хотите… только отдайте мне… отдайте… Господи… я уже сама не знаю, что говорю!
Она выбежала из комнаты, оставив Генри подниматься с пола и выключать пылесос.
Маленький Элмер и Карл духа вовсе не любили. В тот год они старались как можно реже бывать дома, с головой уходя в свои мальчишеские дела. И всё же Мелли поражалась тому, к чему человек способен привыкнуть. Проснувшись ночью от царапанья и стука за стеной, она просто переворачивалась на другой бок и снова пыталась уснуть. Иногда этим всё и заканчивалось. А иногда по дому начинали летать самые разные вещи. По гостиной разбрасывало рулоны туалетной бумаги, детали пазлов, сосиски. Все цветочные горшки в доме вдруг оказывались перевёрнутыми вверх дном. Порой какой-нибудь предмет попадал и в неё. Но ей никогда не причиняли боли. И — после случая в день Святого Иосифа — больше уже никогда по-настоящему не унижали. Однажды она сидела на кухне и смотрела, как Мэри Роуз готовит лазанью. Возле холодильника вдруг что-то негромко хлопнуло. Яйцо поднялось в воздух. На столе никаких яиц не было. Значит, оно вылетело прямо из холодильника. Яйцо медленно поплыло к Мелли. Замерло у неё над головой. «Ну всё, — подумала она. — Сейчас разобьётся мне прямо о волосы». Но вместо этого яйцо легонько стукнуло её по лбу. Потом упало на старый выцветший линолеум и с громким шлепком растеклось по нему ярким жёлто-белым пятном. Мелли спокойно поднялась за совком. Она расстроилась не больше, чем если бы на пол просто напрудила собака. Когда стало ясно, что никто не собирается причинять вред, невероятное почти превратилось в обыденность. Иногда Мелли думала, не связано ли это с тем, что она выросла католичкой. С тем, что с детства без всяких сомнений принимала существование святых, которые наблюдают за людьми, помогают им — а порой, возможно, и мешают. С тем, что считала само собой разумеющимся превращение облатки во плоть, а вина — в кровь. С тем, что молилась призраку. Впрочем, особенно долго она над этим не размышляла. Мелли вообще не была склонна к глубоким рассуждениям. Она просто не знала никакого другого способа жить, кроме как быть католичкой. И, читая вечерние молитвы, иногда добавляла несколько слов и за того духа — вдруг это всё-таки душа, томящаяся в чистилище.