После той ночи, когда он назвался Дьяволом, дух больше ни разу с ней не заговорил. Мелли иногда думала, что ему, наверное, стало неловко за своё громкое заявление. Или, может быть, за то, что он вызвал у неё такую сердитую реакцию. Совсем как переутомлённый ребёнок, который не понимает, что ведёт себя невыносимо, пока не перегнёт палку и мать наконец не прикрикнет на него. Ей никогда не казалось, будто дух сердится на неё. Теперь, оглядываясь назад, даже история с распятием, прилипшим к её спине, виделась ей всего лишь отчаянной попыткой привлечь её внимание. Зачем оно было нужно ему так сильно, Мелли не знала. Да и задумываться об этом ей совсем не хотелось.
Ночные стуки и удары становились всё реже. Сначала — дважды за неделю, потом — один раз, потом две, а то и три недели проходили в полной тишине. И даже когда всё повторялось, стук и летающие по дому предметы словно теряли силу. Будто то, что двигало ими, медленно иссякало. В альбоме Розали больше не появлялось новых каракулей. А Гэри, который теперь болтал без умолку, больше ни разу не упомянул о какой-то женщине.
Однажды ночью, лёжа в постели, Мелли почувствовала что-то странное. Где-то глубоко внутри. Сначала ей показалось, что у неё началось кровотечение. Но никакой влаги не было. Только ощущение, будто из неё медленно вытекает что-то тёплое. Она прижала ладонь к впадине под грудью. Кожа неприятно заколола, и Мелли поспешно убрала руку. Через несколько минут всё прошло. Её охватило удивительное чувство покоя. Словно очень долго она жила с какой-то болью, настолько к ней привыкнув, что перестала её замечать. И только когда боль исчезла, поняла, что всё это время носила её в себе.
После той ночи всё прекратилось. Не стало ни стуков, ни царапанья, ни вообще каких-либо странностей. Какое-то время в доме ещё сохранялось напряжение. Все словно ожидали нового нападения. Но ничего не происходило.
— А я скучаю по привидению, — сказал однажды вечером за ужином Генри.
Мэри Роуз резко повернулась к нему.
— В этом доме никогда не было никакого привидения, молодой человек! Ещё раз услышу такое — живо получишь ремнём!
У Генри так и отвисла челюсть, открыв всем не слишком приятное зрелище — наполовину пережёванную брачолу. «Бедный Генри, — подумала Мелли. — Наверное, это был самый удивительный год в его жизни. А мама теперь даже говорить о нём не позволит». Да и самой Мелли говорить об этом тоже не хотелось. Пусть Генри разбирается со своими воспоминаниями сам.
Прошёл ещё один год. Мелли подросла ещё на пару дюймов, но уже не так резко, как незадолго до начала всех этих странных событий. Постепенно она перестала бояться, что превратится в цирковое чудовище — Женщину-Великаншу. Наверное, просто унаследовала высокий рост от Элмера — и всё. Она вступила в школьный математический клуб, сходила на несколько свиданий, начала участвовать в молодёжной группе при церкви Святых Петра и Павла. Больше всего на свете ей хотелось быть самой обычной девочкой-подростком. Хотелось настолько сильно, что всякий раз, когда другие ребята принимали её как свою, ей казалось, будто она чувствует вкус этого счастья — сладкий, почти осязаемый. Они ведь ничего не знали. Не знали, что однажды распятие прилипло к её спине, словно она была сделана из железа. Не подозревали, что что-то — возможно, давно умершее — когда-то стучалось в стену её спальни.