— Да… — сказал он наконец. — На твоём месте я бы тоже держался подальше от хоровода. А то в этом году, чего доброго, весь алтарь поднимется в воздух и треснет тебя по голове.
— Всё может быть, — улыбнулась Мелли.
Он направился к дому. За спиной Мелли послышался голос Мэри Роуз:
— Идите за мистером Джо. Скоро будете кушать.
— Я сама их отведу, — сказала Мелли.
Она взяла Гэри и Розали за руки, проводила их в дом, передала женщинам, которые руководили церемонией тупа-тупа, а потом пошла на кухню — узнать, не нужна ли помощь с угощением.
Тётя Тереза стояла у плиты, помешивая огромную кастрюлю томатной подливы. Увидев Мелли, она на мгновение замерла. В её глазах мелькнул страх. Или, может быть, просто глубокая печаль. Мелли вдруг подумала, что, наверное, зря всё-таки приехала. Но Тереза улыбнулась, раскрыла объятия и крепко прижала её к себе.
Позже, когда они с «Полом» — хотя на самом деле его звали Тони, просто первое впечатление оказалось слишком сильным, да и избавляться от него ей совсем не хотелось, — стояли возле алтаря, Мелли заметила то самое золотое распятие, которое когда-то прилипло к её спине. Она сразу его узнала. Между фигуркой Христа и крестом всё ещё виднелся большой комок засохшего клея. Поверх распятия была наброшены чётки из раскрашенных бобов фавы, а у основания лежали апельсины. Мелли медленно протянула руку. На миг замерла, потом осторожно коснулась распятия.
— Прощай, — едва слышно сказала она.
И с огромным облегчением поняла, что в ответ не прозвучало ни слова.
Перевод: Sansa
Жги, детка, жги
Poppy Z. Brite, "Burn, Baby, Burn", 2000
Девушка стоит на обочине. Она уже вышла из возраста Лолиты, но всё ещё выглядит так, что за связь с ней легко можно угодить за решётку. На ней потрёпанные джинсовые шорты с обрезанными штанинами и грязноватая белая футболка с логотипом Plastic Ono Band Джона Леннона. Тёмные волосы, прямые как струны, уныло свисают почти до поясницы. Июль 1976 года. Она почти уверена, что находится где-то в Нью-Джерси.
Когда рядом появляется зелёный микроавтобус Volkswagen, она поднимает большой палец. Машина притормаживает. Задние двери распахиваются, чьи-то руки помогают ей забраться внутрь. Запах марихуаны. Молодые парни. Редкие клочки бород и усов, словно случайно проросшие сорняки, едва прикрывают прыщи. Из стереосистемы, которая, наверное, стоит дороже самого фургона, надрывается King Crimson или какая-то ещё тяжеловесная арт-роковая группа.
— Как тебя зовут, детка?
— Лиз.
— Сколько тебе?
— Семнадцать, — отвечает она, прибавляя себе три года.
Парень смотрит с недоверием, но Лиз понимает: ему, в сущности, всё равно.
Ей предлагают выпить. Она отказывается. Предлагают косяк. Его аромат кажется таким приятным, что она осторожно соглашается попробовать. Кончик самокрутки вспыхивает алым, когда она затягивается. Дым удивительно мягкий — совсем не дерёт горло, даже кашлять не хочется. Она задерживает косяк перед глазами, сосредоточенно глядя на крошечную, яростно-красную точку огня.
— Эй, детка, хорош зажимать косяк, — говорит другой парень. — Если только не хочешь расплатиться по-другому.
Водитель разворачивается на сиденье, отчего фургон виляет по дороге.
— Бензин, травка или задница. Бесплатно здесь никто не ездит.
Все разражаются громким хохотом. Лиз чувствует руку у себя на бедре. Потом ещё две обхватывают её запястья — пока не сжимают, лишь дают понять, что они здесь. Дают понять, что она в ловушке.
Ну, это они так думают.
Лиз давно никому не причиняла вреда. Слишком невыносимы воспоминания, которые возвращаются всякий раз, когда она это делает. Она училась управлять своим даром, направлять свою силу на то, что не кричит, не страдает и не умирает в огне. Но она — Элизабет Энн Шерман, девочка из канзасской части Канзас-Сити. И она всё ещё девственница. И будь она проклята, если потеряет невинность, когда её будет насиловать кучка обкуренных хиппи.
Кроме того, ей страшно при мысли, что родители могут смотреть на неё с небес и увидеть всё это.
Она позволяет жару подняться из глубины — из того места где-то под солнечным сплетением, как ей кажется, — и он вырывается наружу тонким, ослепительно чистым лучом. Огонь льётся из её глаз, с кончиков пальцев. Ей совсем не больно. Наоборот. Это приятно.
Оборванцы в панике шарахаются прочь от неё, прочь от маленького ореола пламени, окружающего её тело. Лиз чувствует запах палёных волос и знает: это не её волосы. Собрав всю волю, она сдерживает пламя, втягивает его обратно в себя. На это ушло почти четыре года, но теперь она умеет его контролировать. И ей совсем не хочется убивать этих идиотов.