Главное, что вам нужно обо мне знать, — я люблю поесть больше всего на свете. Больше, чем секс, больше, чем тропические отпуска, больше чтения, больше любого наркотика, который мне доводилось попробовать. Я не толстая — наоборот, довольно стройная, — но не думайте, будто это заслуга силы воли или изнурительных тренировок. Всё гораздо проще: я не толстею потому, что ем только то, что действительно, по-настоящему вкусно. А таких вещей, по моему мнению, не так уж много. Да, я обожаю есть, но при этом привередлива до невозможности. Французское пирожное — невесомое воплощение масла, заварного крема и шоколада, похожее на крошечное произведение современной архитектуры? Я уже за столом. Ломтик холодной пиццы? Разве что поклюю его, пока не отпустит голодная головная боль, — и на этом всё.
Так вот, для истории, которую я собираюсь рассказать, моя любовь к еде — главное обстоятельство. У меня есть работа (я коронер Нового Орлеана), пять породистых короткошёрстных кошек, муж смешанных кровей (ирландец и еврей, жёсткошёрстный; по паспорту его зовут Реджинальд, но это имя ему никогда не подходило, поэтому я зову его Сеймуром), дом и чёртова прорва книг. Но всё это сейчас не слишком важно. Важно только одно: вы должны понять, до какой степени я люблю поесть.
Впрочем… то, что я коронер Нового Орлеана, тоже имеет некоторое значение. Просто не хочу пугать вас этим с первых строк. Пока что примите это к сведению — пригодится позже.
Люди считают Новый Орлеан одной из гастрономических столиц мира. Возможно, так оно и есть, но лишь в довольно узком смысле. У нас даже говорят, что еда здесь великолепная, только блюд всего штук пять. Гамбо. Этуфе. Джамбалайя. Устрицы Рокфеллер. И я даже не помню, что считается пятым. Наверное, морепродукты в панировке, обжаренные во фритюре, — уж этого добра у нас хватает. Каждый день я вижу на своих столах артерии, забитые этой дрянью.
Возможно, я несправедлива. На самом деле хороших ресторанов здесь немало. Но большинство из них… Помните ту серию «Фрейзера», где Фрейзер спрашивает Найлза: «Что может быть лучше безупречного ужина?» — а Найлз отвечает: «Великолепный ужин с одним крошечным недостатком, который можно обсуждать весь вечер»? Так вот, большинство здешних заведений именно такие. Только недостатки у них вовсе не крошечные. Я без труда назову два десятка мест с превосходными закусками, великолепными основными блюдами и такими унылыми десертными картами, что впору впасть в отчаяние: яблочный тарт, хлебный пудинг, вечная «Смерть от шоколада».
Есть один отличный французский ресторан на Мэгэзин-стрит, где официанты, хотя я неизменно расплачиваюсь своей кредитной картой, упорно делают вид, что меня не существует. — Могу я убрать вашу тарелку, сэр? — спрашивают они, с обожанием глядя на Сеймура, и уносят мою тарелку из-под салата.
Есть ещё одно простенькое местечко по соседству. Когда-то там идеально готовили жареную куриную печёнку. Потом наняли нового повара-фритюрщика, и теперь — как я ни умоляю — эти когда-то восхитительные кусочки больше всего напоминают обжаренные во фритюре ластики для карандашей. И я даже не хочу начинать разговор о том, кого нужно знать и через что приходится пройти, чтобы нормально поесть в старых, легендарных заведениях вроде Antoine's.
Проблемы есть везде. И я всё равно хожу во все эти рестораны, и чаще всего ухожу довольной. Но есть только одно место, где я могу быть абсолютно уверена: ужин будет безупречным, и равных ему не найдётся. Это маленький ресторан Девлина Лемона в Гарден-Дистрикт. Называется он Lemon Tree — «Лимонное дерево». Зал украшен коваными корзинами, доверху наполненными ярко-жёлтыми лимонами с листьями на веточках. В менее умелых руках всё это выглядело бы приторно-милым до зубовного скрежета. Но Девлин умеет всё сделать как надо. Лично мне в такие минуты хочется рухнуть ничком на лазурный ковёр и завопить:
— Накорми меня, о гениальный безумец, складывающий башни из лимонов и давший имя собственному ресторану!
Во всяком случае, именно этого хочется мне.
Девлин приехал с холодного Севера с дипломом Кулинарного института Америки и искренней любовью к местным продуктам. Всё, к чему прикасаются его руки, — будь то стейк, кусок фуа-гра из долины Гудзона или ломоть непастеризованного французского сыра, — почти наверняка превращается во что-то восхитительное. Но вершины своего мастерства он находит именно в луизианской кухне: рыба из Мексиканского залива, артишоки, креольские помидоры, колбаса андуй, ветчина тассо, тростниковый сироп — и даже мирлитоны. Я не встречала другого повара, который сумел бы приготовить мирлитон так, чтобы он не напоминал по вкусу потный носок. Девлин запекает их с креветками, чесноком и совершенно неприличным количеством сливочного масла, пока они не раскрывают доселе неведомую сладость.