Когда вернулся Джеффри, я всем телом опиралась о край стола. — Наверх звонить не пришлось, — сказал он. — Я нашёл документы на полу в холодильной камере. Доктор Брайт?.. Что случилось?
— Я его знаю.
— Чёрт…
— Дай мне документы. Я быстро пробежала глазами полицейский рапорт, но не узнала ничего такого, чего уже не понимала сама. Его застрелили во время ограбления, когда он выходил из ресторана. Он был мёртв около восьми часов. Это был Девлин Лемон.
— Я не буду проводить вскрытие, — сказала я.
— Ну разумеется. Его вскроет доктор Гаррисон.
— Никто не будет проводить вскрытие, — повторила я.
— Что?
— Нельзя… То есть мы не можем… Господи… Я опустила голову, чтобы скрыть слёзы, выступившие на глазах. Джеффри никогда раньше не видел, как я плачу. Никто в морге никогда не видел, как я плачу. Я не слишком общительный человек, но мне неизбежно уже приходилось видеть на своих столах тела людей, которых я знала. Через мои руки проходит каждый, кто умирает в Новом Орлеане. Но никто из них не тронул меня так, как Девлин. Я глубоко вдохнула. — У меня есть основания подозревать наличие заразного заболевания, — сказала я. Это было единственное хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, которое пришло мне в голову, чтобы отсрочить вскрытие. — Тело останется здесь до дальнейших распоряжений.
— Его семье это вряд ли понравится. Гетти сказал, они уже собираются устраивать прощание.
— Я сама с ними поговорю. У меня нет выбора, Джеффри. Если есть хоть малейшее подозрение на заразное заболевание, я пока не могу выдать тело.
— Тогда, может, сразу взять образцы биологических жидкостей?
— Позже, — ответила я. — Мне нужно… нужно кое-что почитать. Возможно, придётся принять особые меры предосторожности.
Джеффри посмотрел на меня своими странными мятно-зелёными глазами. Он знал, что я лгу. И я знала, что он это знает. Но он доверял мне. Мы всегда хорошо работали вместе. К тому же он видел, что я выбита из колеи. Пока что он решил оставить этот разговор.
— Хорошо, — сказал он. — Ты уверена, что не хочешь попросить доктора Гаррисона поговорить с семьёй, когда он придёт?
— Нет. Я сама. Позвоню им после обеда. А сейчас… сейчас я пойду пообедаю.
Я заперлась у себя в кабинете, и только тогда слёзы наконец прорвались. Я свернулась клубком в кресле, обхватила себя руками и заплакала. Больше всего на свете мне хотелось позвонить Сеймуру. Но он вместе с братом уехал на три дня в кемпинг в Бог-Фалайю, и связаться с ним было невозможно.
Даже если бы мне удалось дозвониться до Сеймура, что бы я ему сказала? Я и сама не была уверена, что готова признаться в том, о чём сейчас думала. Я не думала ни о семье Девлина, ни о том, каким молодым он умер, ни о том ужасе, который, должно быть, испытал, когда убийца прижал дуло пистолета к его голове. По правде говоря, я вообще думала не о Девлине. Не совсем. Я думала о последней закуске, которую ела в Lemon Tree: кружке запечённого говяжьего костного мозга, медленно таявшего в фрикасе из лисичек, вкус которого оживляла персилада, нарубленная так мелко, что её почти невозможно было разглядеть. Я вспоминала аромат этого блюда. Его вкус. И могла только вспоминать. Почувствовать его снова я не могла — вкус утраты был слишком горек у меня во рту.
Когда я наконец умылась и вернулась в секционный зал, Девлина уже не было. Джеффри застегнул мешок для трупов и откатил его обратно в холодильную камеру. «Может быть, там ему будет спокойнее», — подумала я. Разве что соседство с мертвецами несколько портило сходство — в остальном холодильная камера была почти такой же, как огромный холодильник в хорошем ресторане.
Неужели я сходила с ума? Прошло уже много лет с тех пор, как я в последний раз думала о покойнике так, словно ему ещё могло быть удобно или неудобно, больно или безразлично, словно его ещё могло волновать, что происходит вокруг. Стоит один раз вскрыть тело, распилить череп, снять лицо вниз, словно маску, и извлечь мозг из его естественного вместилища — и очень многое начинаешь понимать. После тысяч таких вскрытий у меня не осталось ни малейших сомнений. Мёртвым всё равно, что с ними делают. Я отношусь к ним с уважением, потому что они всё ещё важны для живых. Но я больше не представляю себе, будто покойникам может быть «уютно».