А теперь — снова представляла. Не знаю, как мне удалось пережить остаток дня. Я даже позвонила жене Девлина — мы встречались с ней пару раз в ресторане. По её голосу я сразу поняла, что её основательно накачали успокоительными. Когда я сказала, что тело Девлина придётся оставить у нас ещё на несколько дней, она даже не стала спорить. Я ожидала, что мне позвонит кто-нибудь из его родителей, братьев или сестёр — те, кто занимался подготовкой к поминкам. Но звонка так и не последовало. Вечером, когда на город уже опускались сумерки, я вышла из морга и поехала домой. Дома я попыталась съесть несколько сухих крекеров, но меня затошнило, и я забралась в постель вместе с кошками. Тонкий, срывающийся на рыдания, нечеловеческий голос пытался достучаться до меня. — Я голоден… — снова и снова шептал он в темноту. — Я голоден. Он был заперт где-то там, не понимая, где находится и почему. Я пыталась ответить. Но не могла выговорить ни слова.
Я резко проснулась, приняла душ и приехала в морг за несколько часов до начала своей смены. Никто не удивился моему появлению. Меня оставили в покое, решив, что я пришла разгрести накопившуюся работу. В каком-то смысле так оно и было. Я выкатила Девлина из холодильной камеры и переложила его на один из секционных столов. Мышцы спины болезненно свело от напряжения. Я не обратила на это внимания. Измерив и сфотографировав пулевое отверстие в его черепе, я смыла кровь, одноразовой пластиковой бритвой сбрила волосы вокруг раны и осторожно ввела в отверстие длинные хирургические щипцы. Я боялась, что пуля, срикошетив внутри черепа, затерялась среди размозжённых тканей мозга. Но щипцы прошли по прямому раневому каналу к области мозжечка и наткнулись на металл. Я извлекла окровавленный кусочек свинца со слегка сплющенным кончиком. И вдруг поймала себя на том, что благодарю Бога — или кого бы то ни было, — за этот результат. Его мозг не был полностью разрушен. Пуля не раскололась на множество осколков, которые пришлось бы потом искать. О чём я вообще думала? Какая разница, насколько малы были повреждения? Девлин всё равно был мёртв.
Пока я трижды упаковывала пулю в пластиковые пакеты, клала её в мягкий почтовый конверт и выходила из здания, прижимая его к боку, я всё спрашивала себя, что со мной происходит. Если бы кто-нибудь узнал, что я сделала, меня, возможно, даже не уволили бы. Только потому, что я умею убедительно лгать и, скорее всего, сумела бы придумать вполне правдоподобное объяснение своим поступкам. Но правда заключалась в том, что я сама не понимала ни что делаю, ни зачем.
Обычно Сеймур приносит мне кофе прямо в постель, и я пью его с большим количеством молока и сахара. Но в то утро я пила чёрный кофе из пенопластового стаканчика, купленного на заправке. Потом поехала во Французский квартал, оставила машину на Ройял-стрит и пешком дошла до собора Святого Людовика. Я не выросла в католической семье и ни разу не была на мессе. Но раньше уже ставила здесь свечи, прося о разных маленьких милостях, — и всякий раз мои просьбы исполнялись. Теперь я тоже поставила свечу, опустив в ящик для пожертвований десять долларов, и долго смотрела в фарфоровые лица Девы Марии и её маленького Сына. Потом села на скамью и долго сидела неподвижно. Я не молилась. Вернее, не совсем. Я просто не умела. Вместо молитвы я думала о костном мозге, тающем среди лисичек; о целом снеппере, запечённом с инжиром, фаршированным диким рисом; о свежих сладких креветках из Мексиканского залива на подушке из хрустящего жареного шпината. Я пыталась вспомнить всё, что Девлин когда-либо готовил для меня. И, пока вспоминала, просунула руку в мягкий конверт и крепко сжала пулю, лежавшую внутри в трёх слоях пластика.
Когда я вышла из собора, мне стало немного легче. К полудню площадь Джексона уже заполнят пошлые гадалки, бездарные музыканты и уродливые туристы, но сейчас здесь было тихо и спокойно. Хорошее настроение не покидало меня до тех пор, пока я не вернулась на работу, не открыла холодильную камеру и не увидела там Девлина. Его лицо уже осунулось от обезвоживания, а пуля, ещё вчера сидевшая у него в голове, теперь лежала в мягком конверте под передним сиденьем моей машины. Больше не изменилось ничего. Да и чего я, собственно, ожидала? Если бы молитвы могли заставить мёртвых подняться и уйти, я бы давно осталась без работы.
— Ты ужасно выглядишь, — сказал Джеффри. — Клянусь, со вчерашнего дня ты ещё больше похудела.
— Спасибо.
— Почему бы тебе не поехать домой? Мы с Диксом здесь сами справимся.
— Всё в порядке, — ответила я. Но после обеда — который я так и не смогла съесть — мне стало хуже, чем когда-либо. — Ты правда думаешь, что вы с Диксом управитесь, если я уеду? — спросила я Джеффри. — Конечно. Поезжай домой и отдохни. И поешь наконец, — крикнул он мне вслед. — Съешь что-нибудь горячее. — Я пытаюсь, — пробормотала я, садясь в машину. Хотя стоял только апрель, температура уже перевалила за восемьдесят градусов по Фаренгейту, и мне вдруг показалось, будто я и в самом деле чувствую густой, тёмный запах крови от пули, лежавшей под моим сиденьем.