Люциан все еще был в постели. Простыня перекручена между ног и натянута на тело. Один ее уголок прикасался к бледно-розовому соску.
Эндрю сел на колени рядом с кроватью. Теплая сырость пропитала колени его брюк, вязкая и липкая. Он опустился в лужу из водки и сливового вина. Скисший фруктовый аромат. Длинные ресницы Люциана были готовы опуститься. Эндрю дотронулся до его руки. Пальцы неподвижны, он слышал, как чистые острые ногти деликатно заскреблись под простыней от давления его ладони. Рядом с кроватью лежала яркая картонная упаковка: DozEze. Снотворное. Не хватало лишь двух таблеток. Значит, Люциан не пытался покончить с собой.
Эндрю зарылся лицом в простыню, вдыхая запах хлопка, призрачный аромат моющего средства, старого пота — все запахи окутаны тяжелым запахом реки. Неоновые картинки, которые увеличивались и взрывались с внутренней стороны его век, образовали лицо Люциана. Темный шелк ресниц, слабое белое свечение за нижним веком, раздвинутые губы были слишком красивы, слишком одиноки.
Эндрю крепче сжал глаза. Как же он теперь сможет покинуть комнату? Как он может позволить опуститься к этому одинокому белому телу со скальпелями, свидетельствами о смерти и банками с формальдегидом?
Спустя несколько минут он мягко подтолкнул Люциана на одну сторону и лег рядом с ним.
Это была жаркая ночь, но они начинали остывать. Больше не будет душных обнаженных ночей, иссушенных красных дней. Эндрю потер грязное окно и выглянул. Мужчина с саксофоном все еще стоял, согнувшись и корчась под сломанным фонарем. Дурацкое место для уличного музыканта. Здесь никто никогда не ходит. Эндрю закрыл окно, чтобы больше не слышать музыки, звучащей как завывание умирающей кошки.
Он включил Джуно и потыкал в клавиши. Мелодия получилась красивой, но в ней не было кристаллического водопада звуков, глубоководного течения волшебной пыли. И все-таки на синтезаторе он играл лучше, чем на гитаре.
Он пересек комнату и сел на пол к ножке кровати, опираясь лбом на угол сконструированного им длинного деревянного ящика. Край стеклянной поверхности впивался в бровь.
Эндрю больше не нужно было заботиться о том, чтобы дышать неглубоко, — он делал это неосознанно. Он не обладал знаниями женщины, живущей внизу. Запах в комнате был очень тяжелым, очень влажным. Со временем это пройдет. Люциан снова будет чистым; по крайней мере, он может достигнуть начальной степени очищения. Эндрю подумал о палочках слоновой кости, о сухой ароматизированной шелухе.
Он поднял голову и заглянул в ящик.
Перевод: Элина Булгакова
Следы на воде
Poppy Z. Brite, "Footprints in the Water", 1990
Дру часами сидел за столом, сгорбив костлявые плечи, даже не пытаясь убрать с лица по-детски белокурые волосы, и смотрел так долго, что, моргнув, всё ещё видел перед глазами вертушку. Когда он закрывал глаза, её яркий призрак плыл в исколотой булавочными точками фосфоресцирующей темноте под веками. Когда открывал — вертушка снова была перед ним, насмешливо плотная и неподвижная: игла, воткнутая в пробку, сложенный треугольник бумаги, удерживающийся на самом её острие.
Он щурился на неё, смотрел не мигая, представлял, как листок начинает вращаться, — именно так, как велел автор книги о психической силе. Он заставлял её повернуться. Он дул на неё, чтобы увидеть, как она выглядит в движении, а потом пытался удержать это вращение силой мысли. Он поклялся, что больше не сомкнёт глаз, пока бумага не начнёт поворачиваться. Он коснулся её кончиком пальца и заставил её вращаться, толкал её разумом, навязывал ей свою волю.
Она оставалась неподвижной: бледно-коричневый, помятый клочок бумаги, балансирующий на острие ржавой иглы. Она повернётся. Повернётся. Она должна повернуться. Он знал: если только ему удастся заставить эту вертушку вращаться, он сможет собрать воедино каждую крупицу силы, прячущуюся в каждом уголке его мозга. Он давил на неё мыслью. Он не закроет глаза. Веки были распахнуты до боли. Глаза пересохли и горели. Если он моргнёт сейчас, веки царапнут по глазам.
Вертушка поплыла и начала растворяться, блекнуть в поле света, которое наползало с краёв зрения. Листок бумаги стоял совершенно неподвижно: ни дыхание, ни сквозняк не тревожили его. Он никогда не повернётся.