Его рука взъерошивает волосы Ниневии, запутывается в них. Он поддразнивает брата за аккуратность, за эту невозможную бледность, и уголки губ Ниневии едва заметно приподнимаются. Ниневия улыбается только Дилану.
Они вместе плывут в воде — тёплой, густой, как то море, которое они, должно быть, делили ещё до рождения. Теперь рот Дилана закрыт. Потом снова открывается, смыкается с губами Ниневии. Влажный. И вода вокруг чёрная. Чёрная под ослепительно-белым электрическим небом.
Дилана затягивает в сверкающий чёрный водоворот. Его рот широко открыт, он судорожно хватает воздух, и Ниневии хочется закричать: не надо, не глотай воду, эта чёрная вода горькая, желчная, ядовитая. Но он не может удержать руку брата. Дилан уходит всё дальше, кричит Ниневии, чтобы тот отпустил его, чтобы не дал водовороту затянуть и себя тоже. Он кричит брату спасаться. Голос его захлёбывается. Дилан тонет в чёрной воде. Она просачивается в его лёгкие, накрывает голову. И, собрав последние остатки угасающего сознания, он отталкивает Ниневию прочь от водоворота, заставляя его сильными, плавными гребками плыть к далёкому белому берегу.
Когда Ниневия преодолевает уже половину пути, лицо Дилана всплывает рядом с ним — всё ещё под водой, под её блестящей чёрной плёнкой. Глаза его открыты и полны воды. Рот тоже открыт — вода беспрепятственно заполняет его…
Ниневия выныривает из сна с криком, барахтаясь в белом море своей постели. Простыни обвивают ему рот, он выплёвывает их; они сухие. Он тянется к руке Дилана, пытается коснуться лица Дилана — прежде чем вспоминает, что сон был правдой.
Утонул.
Утонул на отдыхе, далеко в воде, где никто не мог их увидеть: ни родители, ни даже Бог. Это Ниневия предложил Дилану заплыть так далеко.
Утонул.
Все улыбки Ниневии — утонули. Его любовь ушла в чёрную воду.
Свисающая с кровати рука Ниневии касается глянцевой обложки книги в мягком переплёте, лежащей на полу рядом с постелью. Его пальцы на мгновение замирают на ней; потом он нежно гладит обложку, забирает книгу к себе в постель и снова начинает листать страницы.
К тому времени, когда они с Ниневией встречаются, Дру уже взял за привычку подводить глаза чёрным. Они сидят в кофейне, не замечая дня за окнами. Пальцы Дру вытягивают косу из-за плеча, крутят её, играют с ней. Несколько раз он подносит её к губам и снова отводит. Он весь в чёрном. Ниневия, светящийся своей бледностью в полумраке кофейни, размешивает сахар в чае.
— Три года, — говорит Дру.
Ниневия молчит.
— Перенос энергии в материю, — говорит Дру. — Вливание жизненной силы в неодушевлённую материю. Перемещение сущности из одного места в другое через иное измерение. Восстановление.
Ниневия не поднимает на него глаз.
Дру становится стыдно за эту дешёвую медиумическую болтовню. Он заставляет чашку Ниневии отъехать в сторону, пройтись танцем по ободку вдоль края стола и снова чинно вернуться на место — между вытянутыми руками Ниневии, лежащими на столешнице. Ни капли чая не проливается.
Ниневия улыбается. Губы у него совсем бледные.
— Великолепно, — говорит он.
Это ночь сочащегося дождя и вялых, тусклых вспышек молний. Дру находится в доме Ниневии, в кровати, где когда-то спал Дилан. Простыни белые и холодные. На диване Ниневия притворяется спящим.
Дру сосредотачивается. Напрягает волю. Давит мыслью. Кончик косы у него во рту; он яростно сосёт его, сам того не замечая.
За веками Дру раскидывается поле камней. Камни блестят в лунном свете, процеженном сквозь облака, и во влажном блеске вязкого дождя.
Шевеление.
Прорыв.
Дру судорожно втягивает воздух; его обведённые чёрным глаза распахиваются.
Великолепие не стоило такой цены.
Через несколько минут грязь у входной двери зачавкала под чьими-то шагами. Ниневия бросился открывать на стук.
Дру съёжился под холодной простынёй, пытаясь раствориться в этом белом море. Запах оказался совсем не таким, какого он ожидал. Ни тления, ни серо-зелёной гнилостной жижи. Нет — это был тёмный, влажный запах земли, запах дождевых червей, прелых листьев, распадающихся и уходящих в почву.