— Это всего лишь проклятый автовокзал, — сказал Стив. — Ты хоть раз видел город, о котором можно судить по автобусной станции?
Но, как обычно, спорить с чутьём Гоуста было бесполезно. Честно говоря, у Стива самого от этого места зубы сводило.
Гоуст поправил лямку рюкзака на плече. Они отвернулись от двери, запертой на цепь, и попытались вернуться назад, но каждый новый коридор словно уводил их всё глубже в чрево этого места. Тихое шарканье кроссовок Гоуста и резкий перестук каблуков Стива отдавались гулким эхом: шух-цок, шух-шлёп. Сквозь тонкую футболку Гоуста Стив видел острые, похожие на сложенные крылья лопатки, тёмную цепочку выступающих позвонков. Лямка рюкзака перекосила футболку, и светлые волосы шелковистыми прядями спадали на его обнажённую влажную шею. Сам Стив нёс только гитарный футляр; инструмент внутри был обложен запасной рубашкой и несколькими парами носков.
Они снова упёрлись в тупик, потом вышли к неподвижной громаде эскалатора, перегороженного цепью. На цепи висела табличка KEEP OUT. Она лениво покачивалась, словно кто-то только что толкнул её и успел скрыться за углом за мгновение до того, как появились Стив и Гоуст. Стив вдруг почувствовал себя деревенским простофилей. Ему казалось, будто это место намеренно играет с ними злые шутки. Приехали в Большой Город… и даже выбраться с автовокзала не можем. Надо прямо здесь сесть и дождаться первого автобуса на юг. А когда он придёт — забраться в него и ехать домой. К чёрту Нью-Йорк. К чёрту этот концерт в большом клубе. Мне здесь тоже совсем не нравится.
Но это было глупо. Город был где-то там, за пределами этого бетонного лабиринта. И не мог же он оказаться таким, как Порт-Оторити.
Гоуст решил, что хуже места ему ещё не доводилось видеть. Здесь всё казалось неправильным. Неправильно выглядело. Неправильно пахло. Неправильно кренилось, будто само пространство слегка перекосилось. Пол был испещрён узорами, которые за долгие годы вытоптали тысячи подошв. На кафельной стене темнел кровавый отпечаток ладони. Гоуст поспешил отвести взгляд и мысленно захлопнул перед ним дверь. Он не хотел знать, как этот след там оказался. Но полностью отгородиться не смог. В сознании всё же мелькнуло смутное видение: грязные костяшки пальцев с силой врезаются в мягкий беззубый рот.
И вдруг всё вокруг вздрогнуло. Коридоры содрогнулись. Пол заходил ходуном у него под ногами, и Гоуст едва не потерял равновесие. Он не мог знать, что причиной были поезда метро, беспрестанно проходившие где-то внизу. Ему казалось, будто само это место пытается его переварить.
Как ты вообще сюда попал? — подумал он. Как сумел выбраться из зелёных гор, от заросших кудзу железнодорожных путей, от ленивого жаркого лета — и очутиться в городе, который способен пережевать тебя и выплюнуть, как потерявшую вкус жвачку? Как ты оказался там, где никогда не станешь своим?
Погружённый в эти мысли, он незаметно отстал, и Стив успел уйти на несколько шагов вперёд. Гоуст поднял голову как раз в тот миг, когда из-за угла, шатаясь, вывалилось подобие самой смерти. Он услышал, как выругался Стив — короткое, резкое:
— Чёрт!
Это слово оборвалось почти на полувздохе, когда призрачная фигура налетела прямо на него.
Руки Стива сами метнулись вперёд. Он схватил человека за плечи и резко оттолкнул. Бродяга отлетел к стене, оставив на кафельной плитке длинный мокрый след. Его потрёпанный пиджак и дряблая шея были опутаны бледными нитями блевотины, свисавшей с подбородка и с тихим шлепаньем падавшей на пол. Кожа у него была серой, обмякшей. Гоусту вдруг вспомнилась тыква, которая однажды слишком долго пролежала в погребе у бабушки в ожидании Хэллоуина. Стоило ткнуть её пальцем — и палец без всякого усилия прорвал кожуру, погрузившись в мягкую гнилую мякоть. Казалось, кожа этого человека лопнет так же легко. Один его глаз был затянут мутной желтовато-кремовой катарактой. Другой бессмысленно косил к потолку, слезился, словно вот-вот переполнится и вытечет, но вдруг медленно сфокусировался. И встретился взглядом с Гоустом. По позвоночнику Гоуста пробежал ледяной холод. За этим глазом никого не было.
Иссохшая рука, похожая на птичью лапу, поднялась, сжимая пенопластовый стаканчик, на дне которого звякнули несколько монет. На тыльной стороне кисти вздувались вены. В мёртвом свете люминесцентных ламп они проступали так отчётливо, словно карта его загубленной души.