Они выпили отвратительного кофе в закусочной на Таймс-сквер, а потом долго бродили по улицам. Они то и дело теряли из виду Эмпайр-стейт-билдинг — единственный ориентир, который могли узнать. Безмятежный утренний свет быстро уступил место дневной толчее. Воздух наполнился криками, автомобильными гудками и непрерывным низким гулом гигантского городского механизма.
В конце концов — как только они смогли заставить себя снова спуститься под землю — они вошли в метро на Пенсильванском вокзале и не поднимались на поверхность до станции «Вашингтон-сквер». Тогда Гоуст поклялся себе, что больше никогда — ни в Нью-Йорке, ни где бы то ни было ещё — не войдёт ни на одну станцию метро и не сядет ни в один поезд. Дело было вовсе не в толпе. После Порт-Оторити им попадались лишь попрошайки, которые ненавязчиво потряхивали стаканчиками для мелочи или тихо наигрывали что-то на саксофонах. Никто больше к ним не приставал. Нет. Его угнетал беспощадный белый свет станций. Безжизненные пути, заваленные мусором. Оглушительный лязг и грохот поездов. Тоннели, где рельсы расходились надвое в последнее мгновение — как раз перед тем, как, казалось, поезд должен был врезаться в сплошную каменную стену. Заброшенные ответвления, уходившие в темноту, словно мёртвые вселенные. И сама мысль о том, что поезда, словно огромные черви, бесконечно ползут под городом по своим сотовым норам, казалась ему пугающе живой.
Но наверху всё было иначе. Наверху Гоусту нравилось всё. Нравилась густая смесь звуков и запахов, из которых был соткан город. Нравилось бесконечное разнообразие человеческих сознаний, едва касавшихся его собственного. Нравился этот бесконечный карнавал Вашингтон-сквер. Стив остановился послушать диксилендский оркестр. Гоуст тоже несколько минут стоял неподвижно, вслушиваясь в музыку духовых — то взмывавшую вверх, то мягко опускавшуюся вниз.
Но краем глаза Гоуст заметил человека, копавшегося в мусорной урне. Он попытался отвернуться. Не смог. Человек вытащил целый хот-дог с чили, весь в потёках соуса, отмахнулся от облепивших его мух и жадно откусил.
Это был пожилой белый мужчина с длинными седыми дредами, иссохшими, словно мумия, руками и неизменной униформой бродяги: армейская куртка, мешковатые брюки, рубашка из Армии спасения, уже почти превратившаяся в лохмотья. Такой наряд был создан для того, чтобы в любой момент раствориться в городском фоне. Хот-дог представлял собой настоящее месиво из кетчупа, маринованных огурцов и размякшего мяса. Булочка совсем раскисла, стала похожа на мокрую губку. Но на лице старика было куда больше удовольствия, чем отвращения. Пусть этот хот-дог и был отвратителен на вкус — зато солнце всё ещё грело ему плечи, в кармане лежала полупустая бутылка, а вокруг прямо сейчас, прямо здесь кипела чёртова огромная вечеринка под названием жизнь. Глаза у него были удивительно ясными. Почти детскими.
Но ведь он ел мусор. Настоящий мусор. Проволочная урна была доверху набита отходами, начинавшими гнить. Внизу сочилась густая пахучая жижа — настой из всех самых мерзких жидкостей, какие только могли оказаться внутри, самогон для синих мясных мух. Гоуст почувствовал, как его сознание словно растягивается, пытаясь вместить то, о чём ему прежде никогда не приходилось задумываться всерьёз. Бедные люди в Миссинг-Майле, конечно, были. Большинство стариков, игравших в шашки возле магазина Farmers Hardware, жили на государственную или военную пенсию. Многие получали продуктовые талоны. Но были ли среди них люди, которые ели из мусорных баков? Были ли такие, кто настолько отчаялся, что готов был сбиться в стаю и наброситься на тебя из-за мелочи в кармане?
Ещё как были. Они повсюду. Просто твоя жизнь была слишком защищённой. Слишком стерильной. Поэтому ты их не замечал. Но здесь от них не спрячешься… Этот город пережёвывает своих обитателей и выплёвывает их тебе прямо в лицо.
Гоуст вздрогнул и поднял голову. Он не понял, что только что произошло. На миг ему показалось, будто мир раскололся надвое, а затем снова сомкнулся. Словно кто-то в ту же самую секунду подумал в точности то же самое, что и он.
Неподалёку, прислонившись к низкой бетонной стене, стоял молодой темнокожий мужчина. Он тоже наблюдал за старым бродягой. Мужчина был красив, модно подстрижен и одет в дорогую, но неброскую спортивную одежду. На носу сидели очки в тонкой золотистой оправе с маленькими круглыми стёклами. Из нагрудного кармана выглядывал плеер Walkman, под мышкой он держал свежий номер журнала Spy. Пока он смотрел, как старик жуёт, на его лице застыла какая-то невыразимая печаль. Не совсем сочувствие. Не совсем жалость. Интересно, как бы взбесились дома некоторые люди — если их вообще можно назвать людьми, — увидев, что чёрный человек смотрит на белого с чем-то похожим на жалость…