А потом большинство этих парней тут же снова становились мудаками.
Гностические тексты, известные как «Библиотека Наг-Хаммади», были обнаружены в пещере в конце 1945 года двумя братьями — Мухаммадом и Халифой Али из египетской деревни аль-Каср. Они искали себах — особую почву, используемую как удобрение, — но вместо этого нашли высокий сосуд, в котором, как им представлялось, могли скрываться либо сокровища, либо злые духи. Они боялись, но надежда найти золото взяла верх: братья разбили сосуд киркой и обнаружили внутри свёрнутые рукописи, которые принесли в свою деревню.
За несколько месяцев до этого их отец, служивший ночным сторожем на деревенских оросительных полях, застал врасплох незваного гостя и убил его. Согласно обычаю кровной мести, на следующий день убили уже его самого. Через месяц после того, как библиотеку принесли в аль-Каср, Мухаммаду Али сказали, что человек, заснувший возле его хижины, и есть убийца его отца. На самом деле это был ни в чём не повинный торговец патокой. Мухаммад, Халифа и их мать напали на спящего торговца, убили его и расчленили тело. Они вырезали его сердце, разрезали на части и поделили между собой.
После убийства торговца патокой полиция стала часто наведываться в дом Мухаммада. В своих бедах он винил библиотеку и отдал несколько томов на хранение коптскому священнику. Другие его мать сожгла как топливо. Некоторые за гроши продали соседям. Одноглазый местный преступник по имени Бахи Али сумел скупить большую часть оставшихся текстов и отвёз их в Каир, где со временем они попали в Коптский музей.
Тем временем внушительный Кодекс I был тайно вывезен из Египта неким Альбертом Эйдом, бельгийским торговцем произведениями искусства, опасавшимся, что новое правительство Насера конфискует рукопись. Эйд пытался всучить Кодекс Фонду Боллингена и Национальной библиотеке Франции, но безуспешно. В 1952 году, после смерти Эйда, Кодекс приобрёл Институт Юнга и преподнёс его Карлу Юнгу. Позднее и он перешёл в руки Коптского музея в Каире.
Следующие двадцать лет превратились в постыдную, бесславную борьбу между соперничающими группами учёных. Впрочем, когда дело касается священных предметов и священных текстов, всё это — обычное дело.
Гнозис — это знание, обладающее силой откровения и коренящееся в познании собственного истинного «я».
В ночь перед тем, как вдохновение подсказало мне, что я должна спасти себя, обрести спасение, распрощавшись со своей ложной жизнью посредством убийства того человека, мне приснилось, будто я обнимаю труп Спасителя.
Не так давно Поппи З. Брайт взъерошила кое-кому перья, опубликовав в своём информационном бюллетене пространное размышление об эротической встрече между нею и бренными останками Уильяма Берроуза. Трудно не подумать, что Берроуз пришёл бы в восторг.
В самом средоточии своего анархического сердца повествование одновременно жаждет цельности и разлома. Мы начинаем в одном месте и времени — и переносимся в другое. Резко, властно возвращаемся назад. Мы нагоняем самих себя — или не нагоняем. Когда нагоняем, это приносит удовлетворение; но лучше, куда лучше, когда мы выбрасываем на свалку бездумные представления о связности. Шутки, анекдоты и бесконечные байки с нелепой развязкой подрывают ленивые ожидания — так давайте же щедро подбросим лишённым чувства юмора сколько угодно загадок. Для тех, кто всё понимает буквально, пустим в ход намёк на некую «тему» — скажем, «тему» «обладания». Можно смело рассчитывать, что буквалисты не поймут: всякая встреча с текстом сама по себе есть акт «обладания». Пока читатель пожирает текст, текст неумолимо колонизирует читателя; и читатель, в отличие от пожирающего его текста, выходит из этого процесса изменившимся — во многом благодаря самому верному, самому безошибочному выражению «темы»: детали. Поэтому в каждой живой детали заключена эротическая составляющая.
В эротизме куда больше, чем нам кажется поначалу.
Сегодня никто не сознаёт, что эротизм — это безумный мир, чьи глубины, далеко за пределами его эфирных форм, инфернальны.
…Эротизм — прежде всего самая волнующая из реальностей; но в то же время он остаётся самой низменной. Даже после психоанализа противоречивые стороны эротизма кажутся в некотором смысле неисчислимыми; глубина их религиозна — это ужасно, это трагично, это по-прежнему неприемлемо. Вероятно, тем более потому, что эротизм божественен.