Марин подвел мокрого старика к двуколке. Минуту спустя колокольчики снова зазвенели по дороге.
Все узнали, что Царь Слави поселился в доме Марина. Некоторые даже видели его — чисто одетого, принявшего человеческий облик. Сам Марин не мог нахвалиться на него: уж так он заботится о коне, чистит двор, всем в доме помогает.
Но однажды утром, всем на удивление, Царь Слави снова появился на свалке со своим верным псом. На нем была прежняя грязная одежда, на голове красовалась старая шляпа, сбоку висела сума, а в руке он держал свою палку.
Когда у Марина спрашивали, что же случилось, он смущенно отвечал, что его жена выгнала старика за то, что он ходил грязным и не справлялся с работой. Действительно, жена Марина выгнала старика, объяснив мужу свой поступок именно этими причинами. А в тот же день, под вечер, мимо свалки проходил Казак. Он увидел Царя Слави, остановился около него, и между ними произошел следующий разговор:
Казак: — Слушай, Царь Слави, если посмеешь сказать Марину или кому-нибудь другому хоть словечко о том, почему ты сбежал от него, зубы тебе выбью… как собаке… Слышишь?
Старик, недавно прикладывавшийся к своей бутылке, молча смотрел на него, пока он говорил, а потом гневно процедил сквозь зубы:
— Бесстыдник… Бесстыдник… У нее есть живой муж… Господь бог все видит, он не простит вам…
Казак: — Я предупредил тебя — об остальном думай сам…
И он направился на скотобойню. Царь Слави опять достал бутылку, допил ракию и начал свою странную прогулку до холма и обратно, перебросив через плечо старый сюртук. Время от времени он останавливался, сердито размахивал рукой и топал ногой, как будто хотел раздавить кого-то.
— А-а, сучка… сучка! — кричал он, злой и мрачный.
На другой день вечером корчма Мингуша сотрясалась от криков. Там с полудня засела одна компания и, видно, еще не думала уходить. Днем работники скотобойни получили деньги, и, как всегда в этот день, запили. Четверо парней, которыми предводительствовал Казак, заняли один из угловых столов, пили ракию вместительными чарками, отвратительно ругались, обнимались, пели.
Все четверо были в клеенчатой одежде — грубой, твердой, испачканной грязью и запекшейся кровью. В середине сидел Казак в серой кепке и с красным платком на шее. Товарищи подобрались ему под стать. Пранга — маленький, коренастый, с физиономией разбойника; Куцар — белобрысый парень, высокий и сутулый, с неизменной усмешкой на худом лице; и третий — Цоци — семнадцатилетний безусый мальчишка.
Вечерело. Собралось уже немало людей, и все столы были заняты. Компания Казака начала буянить. Сам он, прислонившись спиной к стене и сдвинув кепку на затылок, пел во все горло:
Все знали эту песню, сложенную самим Казаком. Пелась она в честь Каты, корчмарки. Как только дело доходило до этой песни, Ката благоразумно исчезала из корчмы. И сейчас при первых же словах песни она исчезла. Мингуш, оставшийся один, раболепно и смиренно исполнял все прихоти пьяных.
Казак несколько раз выходил из корчмы, а вернувшись в последний раз, наклонился к Пранге и сообщил ему что-то, должно быть, очень веселое, так как оба покатились со смеху.
Вдруг снаружи раздались крики:
— Царь Слави! Царь Слави! Беги скорее! Каракачана отравили.
Первым из корчмы выскочил Скучо. Он подбежал к канаве, на которую ему указали, и испуганно завопил: — Бай Слави, бай Слави! Выйди, Каракачан умирает…
В дверях появилась прямая высокая фигура Царя Слави. Он вышел медленно, размеренными шагами приблизился к канаве, вытащил из нее собаку и положил на землю. Бедный пес лежал неподвижно, с вытянутыми лапами и откинутой назад головой, остекленевшие глаза его были широко открыты, из разинутой пасти текла густая пена. Он дышал тяжело, хрипел, как будто его душили арканом. Царь Слави зачерпнул своей шапкой воды из ручья, вылил ему на голову и, присев на корточки, вытер пену подолом своей одежды. Вокруг собрался народ; одни ругали отравителей, другие спешили помочь.
— Разотрите его! Разотрите посильнее!
— Наклоните голову, — может быть, его вырвет отравой.
— Молока! Молока дайте! Мингуш! Ката!
Где вы? Кто-то растолкал толпу, и над собакой склонилась Ката с полной чашкой молока.