— Нет, не сейчас, нельзя… нельзя, Кирилл: Мингуш вот-вот придет… прошу тебя, уходи, — шептала она, но мужчина не уступал.
— Не придет… Если посмеет — я убью его…
— Нет! Нет! Уходи! Уходи! Завтра жду тебя, завтра после полудня. Мингуш уйдет в город…
— Значит так? Хорошо же! Ноги моей здесь не будет.
Мужчина грубо оттолкнул женщину, выругался и исчез в темноте.
Минуту спустя Царь Слави и Скучо поплелись по тропинке, ведущей к железнодорожным мостам. Скучо немного освежился на воздухе и стал вырываться из рук старика. Царь Слави не удерживал его и, отпустив Скучо, пошел один. Свой сюртук старик повесил на палку, а шапку нес в руке. Он размахивал ею в воздухе, описывая круги, время от времени оборачивался назад и говорил что-то, звал кого-то…
— Шшить… шшить, Ваклушка, — сюда, сюда, — на, на… Ваклушка…
Действительно, в эту минуту он видел себя перед большим стадом тонкорунных овец. Перебросив безрукавку через плечо, он ведет их в тень, а его любимая Ваклушка бежит впереди всех, и ее большой бронзовый колоколец оглашает поле, отдается набатным звоном в самом его сердце…
— Сюда, сюда, Ваклушка…
Но при этом воспоминании в душе его всегда происходило что-то страшное: исчезало стадо и поле, мысли терялись во мгле, а глаза слепил мрак.
— Кровь!.. Кровь!.. — кричал он в ужасе, съеживаясь и дрожа всем телом.
Так и сейчас — он остановился посреди дороги, оперся на палку и заплакал. Догнавший его Скучо заметил слезы старика.
— Ах, бай Слави, бай Слави, — начал он увещевать, — ты что, о Каракачане? Не надо! Не плачь! Он сейчас наверху, у царя небесного… И мама там… Не нужно…
Но старик не слушал его; он легонько отстранил Скучо рукой.
— Молчи, не разговаривай… Ничего ты не понимаешь… Кровь! Кровь! — кричал он. — Моего ребенка, понимаешь, ребенка моего погубила она, проклятая… вот так, на кусочки…
Постояв еще немного, он продолжал свой путь по тропинке, оборачиваясь и махая рукой:
— Сюда, сюда, Ваклушка…
После смерти Каракачана Царь Слави целую неделю не ходил на свалку. До полудня он пропадал где-то в городе, а потом пьянствовал в корчме Мингуша, напиваясь до потери сознания. Теперь Скучо отводил его домой, а если он приходил один, то Мингуш, вытянув у старика последние деньги, грубо выталкивал его.
Однажды Царь Слави почти целый день провалялся пьяный в тине у канала; наконец он встал и потащился домой. Лил дождь, дорога была грязной и блестела от луж, но он брел, не выбирая пути, спотыкался, падал, вставал и шел дальше. Так плелся он больше часа, и когда добрался до лачуги, уже смеркалось. Пьяный остановился у дверей и огляделся. Скоба была снята с петли — очевидно, Скучо уже вернулся. Он хотел войти, но оказалось, что дверь заперта изнутри. Крикнул — никто не отозвался. Тогда он схватился за железную скобу и налег на дверь со всей силой — она с треском отворилась, но в тот же миг кто-то выскочил ему навстречу и, оттолкнув его в сторону, скрылся в темноте. Старик чуть не упал. Он притворил дверь, подпер ее спиной и оглядел лачугу. Через несколько секунд глаза его привыкли к темноте, и он закричал:
— Что тебе нужно здесь, потаскуха?.. Не позволю поганить мой дом!.. — ревел старик, вперив взгляд в один из углов.
Оттуда, прижавшись к стене, виновато глядела на него Марча.
— Говори, кто был тут? С кем была?
На девушку был устремлен исполненный ярости взгляд:
— Говори, что тебе нужно здесь?
Девушка приблизилась к старику, пытаясь его смягчить:
— Дядя Слави, прошу тебя, выпусти меня отсюда.
— Не выпущу, пока не скажешь… Слышишь, не пущу!..
Она пыталась пробиться силой — он упорно удерживал ее, но, плохо держась на ногах, потерял равновесие и повалился на землю, закрыв своим телом вход. В это время кто-то сильно застучал в дверь снаружи.
— Отворите! А то я все равно выломаю ее!
Это был голос Казака. Девушка испугалась еще больше и стояла в замешательстве. Наконец она отозвалась мягким, умиротворяющим голосом.
— Не могу открыть, Киро: Царь Слави лежит перед ней.