Это произошло в несколько мгновений — даже никто не успел вмешаться… Казак перескочил через желоб и бросился к выходу, сжимая в руке нож, готовый к защите. За ним погнались, призывая полицию; со своего поста выскочил сторож и кинулся ему наперерез. Но он был безоружен, и убийца, оттолкнув его, продолжал стремительный бег. Казак был уже в воротах, когда неожиданно сильный удар по локтю заставил его выронить нож. Он попытался поднять его, но второй удар — по голове — повалил его на колени, и в следующий миг его схватили за плечи две сильные руки — руки Царя Слави. Подоспевшие полицейские растолкали людей, схватили убийцу, связали его.
А старик — простоволосый, взлохмаченный, страшный — стоял в стороне и сердито повторял:
— Убийца! Господь с тебя спросит… Господь…
Событие кануло в прошлое. Одного похоронили, другого отвезли в тюрьму, через неделю никто уже не вспоминал о них, и жизнь на скотобойне — трудная, безрадостная, кровавая — пошла своим чередом. Миновал месяц с тех пор. Приближалась зима — лютая, холодная. На краю города над кучами мусора по-прежнему шумело пестрое царство бедняков. Там был и Царь Слави. Закутавшись в свой рваный сюртук, надвинув шапку на глаза, он стоял, опершись на палку, и бессмысленно глядел на божий свет. Со станции доносились неумолчные свистки паровозов, слышалось постукивание колес: время от времени по железнодорожным мостам проносились то в одну, то в другую сторону наполненные пассажирами поезда. Люди высовывали головы из вагонов, некоторые махали руками и платками, что-то кричали и исчезали, унесенные бог знает куда. Горы закрылись мглой, небо было облачным, серым, мутным; только вороны рассекали воздух своими тяжелыми крыльями, каркали и улетали в сторону потемневшего, задымленного города.
Корчма Мингуша была, как всегда, полна посетителей. За эти дни не произошло никаких событий — только издохла овца Скучо. Бедное животное долго боролось с голодом, холодом и невзгодами и, наконец, сложило свои мученические кости. Бессердечные люди смеялись — оплакивал овцу только Скучо, похоронивший ее недалеко от Каракачана. Сердце бедняги надрывалось от горя, когда он видел свежий холмик, и он шел в корчму, просил, чтобы его угостили ракией, и каждому в отдельности рассказывал, как заболела овца, как он ухаживал за ней и в каких мучениях она умерла. Ничего ему не помогало — ни сочувствия, ни утешения. Наконец он и сам слег — от горя — как уверял.
Несколько дней Скучо, закутавшись в свои лохмотья, неподвижно лежал в холодной лачуге. Когда он бывал один, лежал молча, но, заслышав шаги старика, поворачивался к нему лицом и начинал громко стонать, кричать и плакать своим тонким голоском — ослабевший, беспомощный. Царь Слави доставал из сумы корки сухого хлеба и молча совал ему в руки. Но больной почти не дотрагивался до них — не хватало сил.
Однажды старик вернулся рано; на этот раз он был трезв. Увидев его, Скучо, заохав, начал жаловаться и, наконец, видимо, решившись на что-то, проговорил:
— Ах, бай Слави, житца мне хочется… житца… Не могу есть хлеб… — шептал он сквозь слезы. — Вот если бы было немножко житца. Мне бы только пшенички… подслащенной… с орешками… с изюмчиком… Ничего мне больше не нужно — поем и сразу выздоровлю… Знаю, знаю — по ней тоскую — по пшеничке.
— А-а, житца, житца, — передразнил его Царь Слави. — Бай Слави, житца мне хочется… сущий воробей…
Но в голосе старика слышалась ласка. На другой день Царь Слави в первый раз отправился на кладбище. День был очень холодный, выпал снег, но дувший с Люлина сильный ветер сметал его и вихрем уносил через оголенное поле. Старик дрожал от холода у кладбищенской церкви, терпеливо ожидая похорон.
Он вернулся поздно вечером, совсем окоченевший. Вошел в хижину и начал отряхивать от снега одежду и шапку; сквозь дыры на локтях и на коленях виднелось посиневшее от холода тело. Скучо услышал, что он пришел, и заохал.
— Погоди! — остановил его старик и засунул руку в суму. Он присел на корточки и поставил перед Скучо полную миску жита:
— Ешь, воробей… Житца, житца мне хочется, бай Слави, а? Ешь…
Скучо приподнялся на локтях и стал жадно глотать жито, не зная, как и благодарить старика:
— Да поможет тебе господь, бай Слави, — плакал он счастливыми слезами, — хороший ты человек, хороший… жалостливый. Ты для меня все — ты отец, ты мать… Нет у меня матушки… Я умру, знаю… Пускай! Поднимусь наверх, к ней… С ней вдвоем будем молить царя небесного, чтобы дал тебе жизнь и здоровье… Славный ты человек — милостивый, добрый…