С этого дня старик целую неделю носил жито больному. Днем Царь Слави пропадал, возвращался выпивши уже ночью и ощупью, в темноте, клал перед ним жито. Старик не говорил ни слова, ни о чем не спрашивал его, и Скучо молчал, видимо, смирившийся со всем. Утром Царь Слави выходил рано, погруженный в свои мысли, даже не взглянув на товарища.
Прошло около десяти дней. Как-то утром в корчме Мингуша поднялся шум — пришли дети и принесли весть: они приходили мимо лачуги Царя Слави, увидели, что дверь открыта, заглянули туда и видят — Скучо лежит мертвый!
Бедняга умер, видимо, несколько дней тому назад: он лежал окостеневший, замерзший, с изгрызенными крысами ушами и носом…
Похоронили его. Царь Слави был на погребении, а вечером допоздна засиделся в корчме Мингуша и пропил все свои деньги. К полуночи Мингуш вытолкал его на снег и запер дверь. Старик встал, нащупал свою палку и направился к лачуге. Он едва держался на заледеневшей тропинке — падал, ругался, вставал и шел дальше. Вода в канале подернулась ледяной коркой, под которой слышался ее глухой шум.
Царь Слави с трудом добрался до железнодорожной насыпи и остановился, не в силах подняться наверх по обледеневшей земле. Старик делал несколько шагов вперед и снова спускался вниз. Это обозлило его и, бросив палку, он пополз вверх на четвереньках. Кое-как добрался он до моста, ухватился за железные перила и выпрямился. Злость не проходила; он подпирал головой холодное железо, тяжело дышал и порой выкрикивал бессвязные слова — ругал кого-то.
— А-а, сучка, сучка! — Мой ребенок… Где мой ребенок?.. Повис… навек повис там на веревке. — Чтоб вороны исклевали твое тело, проклятая…
Наконец, он оторвался от перил, но вместо того, чтобы перейти через насыпь и спуститься вниз на шоссе к деревянному мосту, пошел, запутавшись, по железнодорожному. Там, между рельсами, лежала широкая железная плита. Не заметив ее конца, он соскользнул с нее и повис над замерзшим каналом, сидя верхом на рельсе и ухватившись рукой за ближайшую перекладину. Старик кряхтел, бормотал что-то, напрасно стараясь подняться. Хотя и был он совсем пьян, все же услышал, как издалека по рельсам пронесся глухой шум, нарастающий с каждым мгновением: послышался грохот и тяжелое пыхтение, мост задрожал. Когда преисполненный ужаса человек поднял голову, его ослепили два страшных огненных глаза чудовища, которое летело прямо на него. В следующий миг чудовище пронеслось по мосту, а вниз, на лед, упало что-то сброшенное сверху.
Так погиб этот человек.
Он был пастухом. Овдовев, женился вторично. Жена оказалась злой и развратной и, напившись, убила его ребенка, пыталась наложить руки на себя. Несчастный чуть не сошел с ума, и однажды, туманным утром, повесив на палку одежду, побрел куда глаза глядят в сопровождении своего единственного друга — собаки. Он жил здесь, как во сне, — пугливый, растерянный, несчастный.
Для него жизнь была страшной, загадочной и неумолимой — как то чудовище, которое ослепило его во мраке и погубило.
КАРАЧАКАЛ
Звездной апрельской ночью в просторном хлеву хаджи Зафира, самого богатого человека на селе, произошло важное событие: одна из молодых буйволиц принесла потомство мужского пола.
При родах помогал пастух Куно.
Когда новорожденного подняли на ноги, хаджи подошел и взял в руки еще мокрую головку буйволенка. Куно тоже наклонился над ним.
Зажгли фонарь.
— Да у него глаза разноцветные, — весело воскликнул старик, а Куно засмеялся от радости:
— Верно, хаджи, верно. Погляди: один глаз у него черный, а другой — пестрый; редко случаются такие… И на лбу белое пятнышко… смотри, смотри… Ах, ты карачакал такой, — похлопал он его по шее и по бокам.
Хаджи тоже был взволнован.
— Слушай, Куно, — торжественно заявил он, — попомни мое слово, если выживет новорожденный, выращу его и подарю селу…
Карачакал. Так в ту же ночь назвал Куно новорожденного. Домашним хаджи Зафира понравилось это прозвище. Карачакал! Казалось, никакое другое имя не подходило так буйволенку, как это непонятное им турецкое слово. Словно он с ним появился на свет.
Так и осталась за ним эта кличка.
На другой день хаджи Зафир щедро угощал друзей в корчме и так радовался, будто у него родился внук. Он еще раз повторил перед всеми свое обещание: вырастить его и подарить селу.
Две осени и две зимы прожил Карачакал в доме хаджи Зафира. Прошли крещенские холода. В конце января снег сошел, перестали дуть северные ветры, и почерневшие поля начали понемногу покрываться зеленым ковром.
Карачакала все еще держали взаперти. В темном хлеву слышалось лишь сонное сопение да равномерное позвякивание железных цепей. Только два раза в день животных выводили на водопой, но с каждым днем они все дольше задерживались во дворе.