Он останавливался там, входил в холодную воду, пил, оглядываясь по сторонам, отдыхал. Потом переходил на противоположный берег, гулял по нивам, бродил, где ему вздумается, а под вечер сам возвращался в стадо.
Однажды днем над безбрежным полем нависли тучи. Они спустились с далеких синих гор, распростерлись, придавили землю. Сначала появились отдельные облака с освещенными солнцем белыми гребнями, за ними поплыли мутные серо-синие тучи и, наконец, все словно слилось в черные колыхающиеся клубы, которые просвечивали сквозь пелену беловатой мглы, расстилавшуюся под ними.
Пастухи погнали скотину в сторону села. В поле остался только Куно, и его пестрое стадо стояло под потемневшим небом, словно врезанное в желтое поле.
В сотне шагов от остальных пасся Карачакал, как всегда — в одиночестве. Время от времени он замирал на месте, поднимал голову и тревожно поводил ушами. К чему он прислушивался? К притихшей ли земле, взбунтовавшемуся ли небу или к дрожи, охватившей его могучее тело?
Вот он опять остановился, поднял голову кверху и глотнул посвежевший воздух. Холодные струи вливались в его легкие, растягивали их и будто воспламеняли его кровь. Глаза горели, как угли, но ничего не видели. Он был подобен бунтовавшему небу — готов был греметь, рассыпать молнии… Задвигался, забил копытом, испустил два-три коротких зловещих звука, обнюхивая теплую землю, и снова поднял расширенные ноздри. На этот раз он услышал, увидел… Откуда-то издалека к нему неслись глухие, тяжелые удары копыт. Там, далеко за полем, со стороны соседнего села над самой землей летел черный шар. Он двигался прямо, не разбирая дороги, — через нивы, через поле. Стремительный бег нарастал с каждой минутой. Уже можно было различить буйволицу. Наклонив голову к земле, подгибая передние и задние ноги, она неслась бешеным галопом, и земля звенела под нею.
Карачакал встретил ее, ощетинившись. Он еще не знал — друг перед ним или враг. Но вот буйволица остановилась, и раздался ее нежный, горячий зов. Когда? Когда он слышал этот призыв? Когда-то в далеком прошлом? Когда-нибудь во сне?
Буйволица прошла мимо, коснувшись его ноздрями, обдав теплым дыханием, и снова раздался короткий, подавленный призыв. Карачакал задрожал, его глаза налились кровью. Как будто из раскаленных недр земли вылетел вихрь, поднял его, как пушинку, и, ослепленный, он бросился вперед…
По небу разнесся глухой раскатистый рокот, застучали крупные капли, полил дождь.
Прошло два года с тех пор. В тот бурный вечер Карачакал осознал свою силу. Он — единственный, непокорный и непобедимый. Он — и при нем стадо.
То, что запрещалось другим, ему позволялось. Даже пастух Куно стал другим — он был уже не враг, не господин, а товарищ и защитник. Он ухаживал за Карачакалом в холодные зимние дни: кормил, поил его. По утрам Куно расчесывал Карачакала круглым железным гребнем, ласкал его и говорил ему нежные слова. И Карачакал отвечал ему такой же лаской. Он обнюхивал руки пастуха, терся лбом о его грудь и помахивал короткими рогами, а пестрый глаз его весело посмеивался.
С наступлением весны ворота хлева растворялись, и Карачакал уходил в поле, вольный, как птица. Никто ни в чем не стеснял его свободы. Он бродил по зеленым нивам, пасся, где ему захочется, ночевал там, где его застанет мрак, возвращался — когда пожелает.
Он чем-то отличался от всех. Так думали люди, глядя на его огромное, могучее тело. Перед ними была безграничная сила — темная, первобытная, чей источник лежал в глубине веков. Представьте себе южную летнюю ночь. Звездное небо, тишина и зной, духота. Вдруг, озаренный таинственным блеском луны, вырастает силуэт чудовища. Оно идет откуда-то, шаги его бесшумны, походка медлительна и неуклюжа. Идет, останавливается, прислушивается, двигается дальше и, наконец, исчезает. Как будто раскрылись века, тысячелетия исчезли, как мгновения, и над землей царит одна из тех древних ночей, когда по тем же самым полям бродили страшные предки Карачакала. Не он ли их последний отпрыск, не слышит ли он в эту ночь их далекий зов из глубины веков?..
Но днем Карачакал не забывал стада: он был первым членом этого большого семейства, чувствовал себя его владыкой и защитником. Он и пастух Куно.
По временам поле оглашал его рев. Он поднимал голову и отправлялся без цели, без направления. Как будто царская особа совершала обход своих владений. И не были ли действительно его владениями эти тучные нивы, нагретые солнцем луга, бескрайнее поле, синее небо и просторы?