Волчица успокоилась. Она опустила хвост, наклонила голову, обошла огромный ствол дуба, обнюхивая землю, и остановилась с солнечной стороны между двумя корнями. Они далеко выдавались из земли, толстые и черные; их основания сходились в одной точке, расклонялись оттуда и образовывали что-то вроде навеса с глубоким пространством под ним. Волчица стала между двумя корнями, поковыряла землю, обнюхала ее, огляделась и ловко начала рыть обеими передними лапами. Она рыла землю, останавливалась, прислушивалась и продолжала с удвоенным усердием.
Вскоре между корнями под стволом дерева образовалась широкая яма, которая поглотила волчицу до половины. Вырытая земля окружала логовище и служила своего рода защитным валом против вражеских глаз, против дождя и ветра. К полудню логовище было готово — выстлано сухими дубовыми листьями и мягкой травой, нарванной с поляны. Волчица забралась внутрь, долго укладывалась, наконец, свернулась и легла, загородив своей головой вход в логово. Похоже было, что она готовится залечь здесь надолго. Время от времени она словно стонала и обнюхивала свои бока и брюхо; глаза ее то смежались, как от тяжелой усталости, то расширялись и горели таинственным пламенем страха и страдания.
К заходу солнца стоны перешли в подавленный скулеж и глухой вой.
Так прошла вся ночь. А на утро между ее лапами копошились шесть маленьких живых мохнатых шариков. Она лежала по-прежнему свернувшись клубком и, нежно ворча, поворачивала, облизывала своих маленьких слепых детенышей и прилаживала их к своим раздувшимся от молока соскам.
В эту ночь волчица стала матерью. Теперь на нее легла тяжелая забота о шести хрупких существах, которые были для нее дороже жизни, дороже всего на свете. Она ничего бы не испугалась, никого бы не пожалела, чтобы защитить и накормить их.
Днем она бдела над новорожденными, а с наступлением темноты отправлялась на охоту, жестокую и кровавую. Под ее крепкими челюстями погибали более слабые обитатели леса, а когда не удавалось поймать их, она нападала на добычу покрупнее, грабила стада.
Прошло лето. Волчата подросли и окрепли. Их хищная природа давала себя знать день ото дня все больше и больше. Теперь они не удовлетворялись материнским молоком — им нужно было мясо, его вкус они уже знали, и запах крови был для них упоителен. Мать отощала, только глаза ее горели страшным блеском. По ночам она пробегала огромные пространства, нападала, убивала, а по утрам волчата принимали из ее окровавленной пасти теплые куски живого мяса. Улегшись на живот, она зажимала добычу между лапами, разрывала ее на куски, прожевывала их, жмурясь от наслаждения, и наполняла по очереди шесть ненасытных ртов.
Как-то поздним летним вечером в лесу встретились двое чабанов. Вернее, к чабану Диню пришел чабан Калю.
— Диню, что будем делать с этой пакостницей, видишь, она все злее становится, — сказал пришедший. Он стоял, опершись на свою кизиловую палку, приковав к земле неподвижный взгляд.
— С какой пакостницей? — поднял глаза Диню, тоже смотревший в землю.
— Я говорю о волчице! Ты что, забыл о ее прошлогодних проделках? Трех овец утащила. А вчера среди бела дня напала на мою лучшую годовалую овечку. Я пальнул по ней, но не попал. Овцу спас Каракачан.
— Наверное, она опять ощенилась где-то в этих местах. Потому и налетает, как оглашенная. Детенышей должна кормить…
— Ты опять чудишь? И в прошлом году также было. Пока выкормила их, сколько бед натворила! Ты что на это скажешь?
— Что?
— Еще ждать будем?
Диню переместил палку к другому плечу и промолвил, продолжая глядеть в землю:
— Уж не знаю… посмотрим, что будет дальше…
— Нечего смотреть! — прервал Калю, недружелюбно взглянув на собеседника. — Чего смотреть-то будешь? Приходи завтра в село. Сообщи и вашим, и нашим. Скажи и Марину, дяде Димитра. Пускай позовут еще несколько человек похрабрее. Устроим облаву. Как раз завтра суббота, а в воскресенье все свободны.
— Где ее найдешь в таком лесу, — проронил Диню, — Это волк, он прячется в самой чаще, в тенистых местах.
— Ха! Я, слава богу, похитрее ее, знаю, где она, — в асмалыке она прячется. Там я ее и накрою. Пускай они только придут и помогут. Да скажи, чтобы взяли с собой жестянки для шума.
— А собаки?
— Достаточно наших. Одного Каракачана хватит. Другие не посмеют. Их ли это дело — травить волка!..
Диню выпрямился, почесал голову под меховой шапкой и проговорил безучастно, словно думая о другом: