Прошло несколько страшных минут, бык начинал одолевать: усталые руки человека слабели, а животное ускоряло свои тяжелые шаги. Еще шаг, два, три — сторож споткнулся и упал на спину. В тот же миг над ним нависла огромная голова Карачакала. Но человек еще владел собой. Он ослеплял животное, ударяя его кулаками по глазам, и выбирал удобный момент. Вот — ловкий, как кошка, он проскользнул у него под мордой, вскочил, ухватил его за один рог и взобрался ему на шею. Когда Карачакал опомнился, руки человека уже крепко держали его за рога, а ноги обхватили шею.
Обманутый бык взбесился. Он злобно затряс головой, завертелся на одном месте, но человек не выпускал его рогов. В следующий момент у Карачакала взяло верх животное чувство — он испугался, задрожал, опустил голову и понесся в безумном галопе. Он пролетел мимо стада, не обращая внимания на крики Куно, и понесся по направлению к селу.
Оцепеневшие люди с ужасом провожали глазами страшное зрелище: разъяренного быка и вцепившегося в него человека.
Все думали, что бык поднял его на рога и несет на верную гибель. Село огласилось криками. Некоторые, более решительные, готовились стрелять, но боялись задеть человека. А бык, пересекая улицы, устремился к общинному хлеву. Очевидно, для жертвы наступали последние мгновения. Крики возрастали. Верхом на необузданной кобыле из табуна за Карачакалом гнался Куно. Когда бык скрылся в хлеву, следом за ним туда влетел и пастух. Изнутри послышались крики и тяжелые удары. Минуту спустя в дверях показался Куно, поддерживая валившегося от изнеможения парня.
Крепко заперли ворота, и Карачакал остался там на всю ночь. Утром его тоже не выпустили. После полудня перед воротами собрались самые сильные крестьяне, пришел Куно с кузнецом Демиром, который нес на плече толстую цепь с тяжелым, заостренным на конце грузом.
Хитрость слабых людей оказалась сильнее крепкой шеи Карачакала.
Дни шли за днями. Прошли первые осенние дожди, потом жарко пригрело солнце, и поля вновь зазеленели. Казалось, весна возвращалась, чтобы сказать последнее прости осиротевшей земле.
Карачакал в одиночестве бродил по нивам с тяжелой цепью на ноге. Он редко показывался в стаде — свернет туда, постоит, поглядит и отойдет. Его не удерживали. Совсем изменился Карачакал. Даже походка у него стала другой — медлительной, вялой: мешала цепь.
Понял ли он, наконец, что зло порождает зло, а насилие — насилие? Едва ли. С того дня он стал мрачным. Угас смех в его пестром глазу, а в черном загорелся пламень неутихающей ненависти.
Тяжелое железо, укрепленное над щиколоткой на правой задней ноге, не давало ему покоя, ударяя его по одному и тому же месту. В первые дни оттуда текла кровь. Потом рана на ноге зарубцевалась, но рана в сердце его не заживала. Несколько раз он пытался преследовать своих врагов — этих маленьких, трусливых, слабых, но коварных людишек. Однако как только он начинал бежать, цепь поднималась, тяжелая гиря ударяла его по сухожилиям, путалась в ногах, и он останавливался, обессиленный. Обессиленный, но не примиренный. Измученный болью и тяжелым грузом, он не оставался дольше минуты на одном месте.
Заметив кого-нибудь вдалеке, он вскидывал голову и отправлялся ему навстречу с таящейся во взгляде жаждой мести. Но пока он добирался, жертва была уже далеко, и ему не оставалось ничего другого, как идти своей дорогой.
Обезвредили его, заковали, унизили. И все-таки, заслышав глухое равномерное позвякивание цепи, люди вздрагивали от ужаса. Его имя все еще вселяло в их души страх.
Однажды днем он проходил по селу. Залаяли собаки, подняли крик испуганные женщины и дети. Он брел по середине улицы, равнодушно опустив голову. Бесшумными были его шаги по мягкой земле, только цепь позвякивала — то слабее, то сильнее. Так пересек он несколько улиц и вдруг оказался перед широко раскрытыми воротами — их не успели притворить, как все другие, запертые в страхе перед быком.
Это был двор хаджи Зафира. Карачакал остановился, заглянул туда и, казалось, силился припомнить что-то. Во дворе залаяли злые собаки. Он сердито поднял голову и вошел, потянув за собою цепь. Послышался женский крик, захлопали двери. Собаки разбежались. Одна убежала на огород, другая спряталась под навесом и выглядывала оттуда, не переставая лаять и визжать.
Карачакал остановился посреди двора и огляделся по сторонам. Где он? Этот двор, этот дом, и хлев, и колодец, и грядки — видел ли он их когда-нибудь раньше? Наяву видел или во сне?