С силой замотав головой, словно досадуя на что-то, Карачакал повернулся и побрел обратно, волоча за собою цепь. Пройдя через все село, он очутился на вершине холма, из-за которого по утрам подымалось солнце. Оглянувшись назад, он увидел раскинувшееся село, освещенные солнцем поля и синевший вдали горизонт. Странно, до сих пор ему никогда не приходилось забираться сюда!
Но что это такое? До его ушей донесся какой-то далекий, глухой шум. Послышался продолжительный раскатистый грохот, который то тонул под землей, то, казалось, раздавался с вышины. Карачакал тревожно поднял голову и прислушался. По его телу пробежала дрожь. А шум все нарастал. Теперь Карачакалу было уже совсем ясно, что он шел откуда-то из-за холма. Не теряя ни минуты, волоча за собою цепь, он вышел к обрыву и вперил вдаль озадаченный взгляд. Через поле с севера приближалось к нему огромное чудовище, длинное и черное. Оно извивалось, как змей, по двум блестящим полоскам, земля сотрясалась от грохота.
Карачакал решился на что-то и, наклонив голову, торопливо начал спускаться по пологому холму, не чувствуя ударов цепи, которая била его по ногам. Он видел только чудовище, которое шумело, трещало и яростно гудело, устремляясь прямо на него. Еще двадцать шагов, еще десять, еще пять… Вот Карачакал поднялся на насыпь, протянув свою цепь между рельсами, и нагнул могучую голову, приготовившись к смертному бою. Чудовище было уже на расстоянии шага. Он слышал пронзительный рев и оглушительное пыхтение. Перед его глазами мелькнуло что-то черное, огромное и сбило его с ног, поднялся вихрь, — небо, поле и земля завертелись у него перед глазами, и он понял, что настал его последний час.
ЛИНА
Звонят к обеду. Сейчас люди разбегутся по коридору, серые куртки стражников смешаются с коричневыми халатами заключенных, поднимется шум, будут раздаваться крики, ругательства. И так каждое утро, каждый полдень и каждый вечер. Немного погодя со всех четырех концов города послышатся фабричные гудки. Обед. Я знаю это время. Помню его. Всегда в этот час я невольно переношусь мыслью в наше бюро. Вижу, как тяжелыми, самоуверенными шагами выходит директор, а за ним архитекторы и служащие. Вот моя маленькая комнатка. С каким умилением я вспоминаю ее сейчас! Широкий рабочий стол с натянутыми на нем планами и приколотой вощеной бумагой; в углу — маленький столик с тушью и разноцветными чернилами, тут же линейки, циркули, копировальные перья…
Сколько раз осматривал я каждое из них, брал в руки и клал обратно. О, годы, годы! Только теперь я вижу, что были в моей жизни и счастливые, радостные дни. Правда, я был беден, работал с утра до вечера, жили мы с матерью в нужде, но все-таки жизнь принадлежала мне, у меня были свои надежды и мечты.
Отец мой умер, брат добился стипендии и уехал учиться, сестры вышли замуж и жили в провинции. Мать же не захотела разлучаться со мной. Мы сняли с ней две маленьких комнатки в полуподвале и провели там вдвоем несколько лет. Наверху, над нашими комнатами жила одна бедная женщина с единственной дочерью, болезненной девочкой-гимназисткой.
Ах, Лина, Лина! Я помню тебя еще с того далекого времени, в коротком выгоревшем платьице, в стоптанных башмаках. Ты была такая кроткая и пугливая! Когда я пытался тебя обнять, твои бледные губки начинали дрожать, глаза наливались слезами, ты готова была заплакать. Нет, ты не знаешь, какой нежностью, жалостью и раскаянием наполнялось в те мгновения мое сердце, но я никогда не осмеливался выдать своих чувств. А ты? Твои детские глаза ничего не видели, ничего не ведали. Ты думала только об уроках, о трудных задачах и длинных домашних упражнениях. И все-таки со временем молодая кровь заговорила в тебе, в глазах появился блеск, а в голосе зазвучала ласка… Помнишь ли тот жаркий июльский день? Я встретил тебя босую на лестнице: ты смутилась, испугалась и убежала наверх.
В тот день в первый раз я посмотрел на тебя глазами мужчины.
Так было, так началось. Но кому нужен был тот роковой день, который погубил нас обоих?
Мать Лины — старая больничная сиделка, перед Петровым днем взяла отпуск на два дня, чтобы приготовить дочь к празднику. Лина кончала гимназию, и нужно было сшить ей первое нарядное платье, в котором она должна была декламировать на торжестве, посвященном раздаче дипломов. Лина была радостна, увлечена и воодушевлена, как никогда. Рано утром, еще до рассвета, я слышал ее вдохновенный, восторженный голос: Лина репетировала свое выступление. Потом она уходила к подругам, возвращалась; приходили и уходили девушки. За это время я всего один раз увиделся с ней с глазу на глаз. Хотел притянуть ее к себе, но она вырвалась из моих рук и убежала, — она спешит, у нее дела… Не могу сказать, заподозрил ли я что-нибудь тогда, почуял ли что-то неладное. Может быть, но это было совсем смутно. Наступил праздник. День выдался чудесный: ночью прошел дождь, а утром прояснилось, солнце осветило город. Улицы заполнились веселыми людьми, спешившими на торжество. Повсюду видны были шумные группы юношей и девушек, которые нетерпеливо ожидали начала праздника. Направился туда и я, но, увы, мне не было весело. С самого утра в мое сердце закрались плохие предчувствия. Мне хотелось отбросить их, быть беззаботным, легкомысленным, но напрасно. Кроме того, меня мучила мысль о моем костюме — старом, поношенном. И странно, — мне кажется, что в это утро я впервые почувствовал свою бедность. Одиноко брел я по улице, как всегда сгорбившись, опустив голову и потупив глаза в землю, но чувствовал на себе презрительные взгляды прохожих — должно быть, у меня был очень жалкий и пришибленный вид. Время от времени я оглядывал толпу. Я искал Лину, но не хотел себе в этом признаться. И сердито кусая губы, повторял: