Вернувшись домой, я не окликнул маму, не стал ужинать, а заперся в своей комнате и бросился на постель — глаза были сухи, но я дрожал, как в лихорадке.
В эту ночь я написал Лине свое первое письмо. Писал и чувствовал, что в душе моей борются два человека. Один, заявляющий еще свои права на девушку, а другой — робкий, побежденный, сам отдающий в ее руки свое сердце.
Через несколько дней после этого моя мать тяжело заболела. Нужно было добывать откуда-то деньги, бегать по докторам. И все-таки я ждал, что Лина придет к нам, но она по-прежнему избегала меня. Однажды, возвращаясь из аптеки, я встретил ее. Мы заговорили о моей матери, о ее болезни, но как только Лина увидела, что я хочу переменить разговор, сейчас же прервала меня.
— Нет, нет! Оставь эти глупости! — сказала она раздраженно.
— Глупости?
— Не хочу больше, пойми.
— Но чем объяснить это?
— Чем хочешь, только оставь меня в покое…
А потом добавила уже мягче:
— Мама на меня сердится…
— А, твоя мать… — но я не успел договорить — навстречу нам шел Квазимодо, верно, поджидавший Лину, и она, протянув мне руку, быстро направилась к нему. Они встретились, поздоровались. Я прошел мимо них, не поклонившись, с поднятой головой, устремив на Квазимодо презрительный взгляд. Он оглядел меня с ног до головы; в глазах его светилось торжество, а губы кривила злорадная усмешка. Да, мы поменялись ролями — раньше я так смотрел на него!
Я написал ей второе письмо. Дав волю своему гневу и оскорбленному самолюбию, я теперь уже открыто говорил о Квазимодо, о ее матери, о ее поступках. Но ответ был суров: «Запрещаю тебе писать, а если будешь продолжать — получишь свои письма обратно нераспечатанными».
Я был отвергнут, унижен и все-таки чувствовал, что никогда еще так нежно не любил ее. Написал ей третье письмо, в котором говорил о своей любви к ней и безмерной потребности жить около нее и для нее. О, чего только не выскажешь, когда в сердце твое впилось отравляющее жало любви, ревности и отчаяния!
А болезнь мамы осложнялась день ото дня. Врачи открыто сказали мне, что надежды на спасение почти нет. Днем я работал, и за больной приглядывала одна соседка, а ночи сидел у ее изголовья, устроившись в нашем единственном старом кресле. Впервые в жизни я проводил с матерью так много времени. Говорили мы мало — ей было запрещено разговаривать, но по тому, как она смотрела на меня, как прижимала мои руки к своей груди, я понял, чем я был всегда для этой измученной женщины и как мало внимания уделял ей всю жизнь. В моем сердце заговорило что-то похожее на раскаяние, и только тогда я почувствовал, как крепко люблю ее, ценю и жалею.
Однажды, когда я пришел домой в обеденный перерыв, мама, увидев меня, просунула под подушку свою дрожащую руку, достала кой-то конверт и подала мне его со словами:
— Возьми — это письмо тебе принесла Лина.
Недоброе предчувствие сковало мое сердце. Похолодевшими пальцами взял я конверт, на котором стояло мое имя, написанное почерком Лины, разорвал его — внутри лежало нераспечатанным мое последнее письмо. Машинально скомкав бумагу, я бросил ее на стол.
Мое письмо! Мои сокровенные мысли, которыми я поделился с ней в ту бессонную ночь, — она не пожелала даже выслушать их. В простертую за милостыней руку положила камень…
Несколько мгновений стоял я, оцепенев. А когда поднял голову — мои глаза встретились с мамиными. Она смотрела на меня робким, вопрошающим взглядом. И, странное дело, накипевшая в душе злость вдруг сменилась жалостью, безграничной жалостью к самому себе. Я хотел отвернуться, выйти из комнаты, но мама окликнула меня:
— Сенко, Сенко, что случилось?
— Ничего, мама… глупости…
— Иди, иди сюда… скажи мне, — просила она, протягивая ко мне руки.
Нет, я не мог больше сдерживать себя, опустился на колени у постели, уронил голову на ее руки и зарыдал.
— Не плачь, не плачь, сыночек, — шептала она, гладя мои волосы, — перестань, возьми себя в руки, ты мужчина…
А сама захлебывалась от слез.
Я овладел собой, уложил ее и вызвал помогавшую мне соседку. Но мама, должно быть от пережитого волнения, потеряла сознание.
Опять нужно было бежать за врачом, за лекарствами.
На другой день мама не дождалась восхода солнца. Лина присутствовала на погребении. Мать ее с раннего утра была у нас. Потом пришла и она, одетая во все черное, принесла цветы, плакала; провожала катафалк и в церковь, и на кладбище. Возвращались мы вместе с Линой. Она была все время со мной, утешала меня, хотя и ее глаза покраснели от слез…