— Да, я хочу пойти сегодня вечером, сейчас, сейчас…
— Но твоя мама…
— Поднимемся наверх, скажем ей, — она потащила меня к своему дому.
Мать Лины встретила меня очень любезно, чего я никак не ожидал. Ласково выговаривала мне, что забыл их, спросила, как мои дела, как поживают сестры, брат; но видно было, что она чем-то озабочена. И действительно, как только Лина вышла из комнаты, она сразу же переменила разговор, наклонилась ко мне и спросила шепотом:
— Асен, как ты находишь Лину? По-моему, она похудела.
— Да, немного.
— Ах, боже мой, — сокрушалась она, — не немного — она очень похудела, смотри, как запали глаза… Что это случилось с ней — плачет, сердится, стала нетерпеливой и, и… ох, боже мой, хочет бросить учение — в театр собирается поступать… Для нее ли это, для нас ли…
Бедная женщина заплакала; я тщетно пытался ее успокоить.
— Прошу тебя, как сына, прошу — поговори с ней, посоветуй не делать этого, не позорить моих седых волос.
Я обещал ей. В кино Лина была очень рассеяна. Она говорила, пыталась шутить, но я видел, что взгляд ее блуждает по залу — она, наверное, искала Харбинова.
Я смотрел на нее, мучался, но молчал.
Мы вышли из кино.
— Лина, с тобой сегодня творится что-то неладное.
— Почему? — удивилась она.
— Вижу, ты рассеяна, что-то тебя мучит.
— Ах, оставь свои вечные подозрения.
— Признайся, что с тобой, спрашиваю тебя как друг, как брат.
— Говорю тебе — ничего со мной не случилось.
— Слушай, твоя мама в этот вечер… — пытался я начать разговор, но она прервала меня:
— Что моя мама… И она, и ты — ограниченные люди, мещане, — не хочу вас слушать, вы мне не нужны.
Я пытался ее успокоить, втянуть в разговор, но она отвечала все более грубо и дерзко. Я делал усилия над собой, но чувствовал, что мои нервы не выдерживают, во мне закипает злость, растет враждебное чувство к ней. О, достаточно три раза сказать человеку: «Ты плохой! — и на четвертый раз он действительно станет плохим! Мы приближались к ее дому… Почему я не удержался, почему не промолчал еще несколько минут!
— Лина, послушай меня: твоя знаменитость — негодяй! — невольно вырвалось у меня.
— Как ты смеешь!.. Ты даже незнаком с ним…
— Все одно — если не с ним, так знаком с другими, такими же, как он.
— Ревнивец… Ты говоришь это из ревности, ты забываешься.
— Послушай меня, Лина.
— Нет! Нет! Замолчи! Не говори! Не хочу слушать…
Я молчал, задыхаясь от муки, теряя разум… И наступило самое страшное:
— А страница тридцать восьмая, седьмая строка? — медленно произнес я, насмешливо глядя ей в глаза.
Она сразу становилась, ошеломленная моими словами.
— Что? Что? — быстро повторила она.
— Губы их слились в долгом, бесконечном поцелуе, так ведь? — добавил я и рассмеялся холодным, злым смехом.
— О, ты дошел и до этой низости…
— Почему не дойти и мне, если он дошел до нее!
— Как ты смеешь… По какому праву ты…
— И не только это, — прервал я ее, — могу тебе сообщить еще кое-что: в этот вечер у него свидание с другой, а тебя он обманул, что пойдет в кино.
— Лжешь… Ты! Ты лгун! Ты негодяй…
— Перестань меня оскорблять!
— Буду оскорблять! Буду кричать! Уходи от меня…
Что произошло дальше — помню смутно. Знаю, что поднял руку и слышал удар, удар по ее лицу; она покачнулась — наверное, я толкнул ее, — оперлась на каменную ограду и с глухими рыданиями исчезла в темноте.
Я остался один, оглушенный, онемевший, понимая только то, что случилась тяжелая, непоправимая беда, и теперь я стою один, прислонясь к низкой каменной ограде, а напротив, по ту сторону улицы, сквозь оголенные ветви высоких тополей смотрит на меня луна…
В эту ночь я решил больше не встречаться с Харбиновым, порвать с Линой; устранить все, что напоминало бы мне о ней. Но она по-прежнему была во мне, в моем сердце, в моих мыслях — днем и ночью.
О мои мучительные мысли, они еще во мне — и здесь, в этих стенах. Я бьюсь в них, как бабочка под стеклянным колпаком, и спрашиваю, и ищу — где истина? Где истина?
В те дни я ходил, как тень, среди людей, чуждаясь их, испытывая отвращение и к них, и к самому себе. А ночью возвращался в свой грязный подвал при бюро — холодный, темный, сырой — и мысли мои были такими же — холодными и противными. По временам мне казалось, что я безумец, безумец, который хочет остановить колесо жизни. «Харбинов прав! — говорил мне внутренний голос — прислушайся: крутится, крутится колесо жизни, а ты, одинокий, бессильный, неужели ты повернешь его назад своими слабыми руками?..»