Лину я не видел и избегал встречи с ней. Прошел один месяц, начался второй. Осень подходила к концу, похолодало, на горах выпал снег.
Однажды вечером, подгоняемый резким ветром, я бежал по безлюдной улице, подняв воротник своего ветхого пиджака. Впереди меня в темноте двигались три фигуры. Я хотел обойти их, но вдруг услышал знакомый голос — поднял голову: в двух шагах от меня шли Лина, ее мать и Квазимодо. Он шел между ними и нес под мышкой большой пакет, а другой рукой поддерживал под локоть мать Лины… Лина тоже несла какой-то сверток — очевидно, покупки. Замедлив шаги, я пошел за ними.
Фельдшер и ее мать громко говорили. Я не слышал слов — ветер относил их, — но чувствовалось, что оба очень довольны. В стороне от них шла Лина. Она двигалась вяло, будто через силу, опустив голову и как-то странно сутулясь. Наверное, виной этому был тяжелый пакет, но я чувствовал, что она не слушала их болтовни. Она шла грустная, равнодушная — может быть, глотала подступившие к горлу слезы…
Я проводил их до самого дома и только тогда вернулся обратно, убитый и обессиленный. Нет, это не было обыкновенной прогулкой — за эти дни произошло что-то, в чем я не смел признаться себе, но о чем твердило мне мое сердце. Боже мой, Лина и этот человек!..
Подставив лицо ветру, бродил я по улицам и чувствовал, как смутное подозрение превращается в жестокую уверенность. Я готов был кричать от злости и, засунув руку в карман пиджака, до боли стискал одну вещь, которая была как бы ключом к моим думам. Наконец меня озарила мысль: ответ на эту загадку может дать Харбинов. Не теряя ни минуты, почти бегом отправился я в трактир, снедаемый страхом, что, возможно, уже не застану его. Но он был там и радостно встретил меня. Куда я девался? Где пропадал? Я выдумал причины, обманул его и старался не выдать своего волнения; в этом помог мне холод.
— Ты замерз — сядь, согрейся; давай выпьем; хочу рассказать тебе кучу новостей.
Я навострил уши — значит, есть новости. Хорошо, выпьем. Принесли вино; мы пили, разговаривали, но я видел, что он горит нетерпением сообщить мне что-то, и ждал. Наконец он не выдержал.
— Ах, Поливанов, как ты мне был нужен эти дни… собирался даже отыскать тебе в твоем проклятом бюро, но не знаю, где оно.
— Значит, какая-нибудь трудная задача?
— О, и какая еще, — он многозначительно подмигнул.
— Ты весел, — наверное, туча прошла?
— Прошла, но ты не представляешь, что было… Вот возьми, прочти это, а потом я тебе расскажу, — и он бросил передо мной распечатанный конверт, надписанный рукой Лины.
Как я взял конверт, как читал письмо, о чем думал — не знаю, не знаю. Строчки путались, буквы прыгали перед глазами, и казалось, я слышал рыдания гибнущей души. Почему я не закричал, почему не убил его еще там, — наверное, не было сил. Он следил за выражением моего лица — старался угадать, какое впечатление произвело на меня письмо. Но я все еще молчал.
— Ты что, — не выдержал он, — все еще не прочел его, заснул что ли?
— Прочел, возьми.
Я положил раскрытое письмо на стол, стараясь не встречаться с ним глазами.
— А теперь что ты собираешься делать?
— Теперь? Не видишь, что ли — все устроилось; она призналась во всем матери и та нашла выход: выдает ее замуж за какого-то фельдшера, он еще раньше был претендентом.
— И ты оставишь это так? — спросил я; голос был слаб, но в нем звучали зловещие нотки. Впрочем, он ничего не заметил.
— Разумеется, неужели я стану впутываться в их дела?
— Но она уже твоя жена, будет матерью…
— Ты чудак, Поливанов, — прервал он меня, — ты ничего не понимаешь в жизни.
И он опять начал болтать об искусстве, о своем призвании. Мы пили. Вино быстро действовало на нас обоих. А он все говорил, говорил… И вот тогда, слушая, как он со смехом рассказывал о Лине, в первый раз я подумал, глядя на него: «В эту ночь, друг мой, ты умрешь…» В его рассказ вплетались слова ее письма: мать знает все; он — единственная надежда Лины; почему он скрывается от нее, почему молчит… (Как видно, были и другие письма, которых я не знал). Она кончила письмо сквозь слезы: «Призналась маме во всем и дала слово — если и на этот раз не ответишь, через три дня меня обручат с ним…
Я пил рюмку за рюмкой и думал: почему он имеет право убивать и меня, и ее и жить безнаказанно, а я не имею права его убить?.. Он убивал нас день за днем своими поступками, а я убью его сразу, рукой… в чем же разница?
Мы засиделись, трактир опустел. Прислуга уже составляла столы, а мы все еще продолжали пить. Нам напомнили о том, что пора уходить. Тогда я предложил взять с собой вина и пойти ко мне домой — там он докончит свой рассказ, Харбинов был совсем пьян — он сразу же согласился. Мы взяли вина и пошли. Я едва стащил его по темной лестнице в свое подземелье. Утомившись, он сел на мою кровать и обвел взглядом каморку.