Так прошел и третий год. Подходил к концу рождественский пост. Бабка Ринка с каждым днем становилась все беспокойнее: на этот раз придет конец ее ожиданию — к рождеству Борко будет дома…
К концу декабря начались холода. В самый сочельник небо покрылось облаками, закружились крупные хлопья снега. В полдень бабушка Ринка обула постолы и приготовилась в путь.
— Пойду к Неде. Видела я этой ночью сон: Борко возвращается. Мимо Недки лежит его путь… Может, весть прислала… Он скоро придет, говорю вам…
Лозан, ее старший сын, рассердился и крикнул:
— Хватит, мама! Достаточно нас люди на смех подымали. Никуда ты не пойдешь!.. Борко весть прислал… Волки тебе весть прислали! Нет у меня времени идти завтра, в самый праздник, собирать в снегу твои старые кости.
Бабка Ринка села у печки, подперла голову обеими руками и словно окаменела. Скоро на двор пришли соседи, все собрались вокруг зарезанной свиньи.
Смеркалось, когда кто-то вспомнил о бабушке Ринке. Начали искать ее, но старухи и след простыл. Побежали к соседям — и там нет. Только через час домашние узнали, что еще засветло видели ее люди, как шла по дороге на Мокрено.
Лозан, старший, решил.
— Не будем ее искать. Пусть идет, раз не слушает, что ей говорят. Упрямая она — дойдет и сама.
Но Нейко был настроен более миролюбиво.
— Нельзя так, Лозан. Видишь, какая непогодь — снег идет, ветер дует. Завалит ее снегом. Вы оставайтесь дома, а я пойду, догоню ее.
Он оделся, взял теплую одежду для матери и пошел по мокренскому шоссе разыскивать ее.
А бабка Ринка, действительно, пустилась в путь. Долго сидела она у очага, искоса наблюдая за тем, что творится вокруг нее. Когда дом опустел, она поднялась, взяла свою одежонку и задворками вышла на дорогу, никем не замеченная. Сначала она в самом деле шла по мокренскому шоссе, но дойдя до прямого проселка, свернула и пошла по нему. Днем здесь возили дрова и ясно виделись следы.
Мокрено лежало за холмом. Пока она добралась до вершины холма, прошло порядочно времени. Снег становился все глубже и глубже. Стемнело. В лицо дул пронзительный ветер, порошило снегом глаза. Утомившись, она остановилась, передохнула и опять двинулась вперед. Но, пройдя шагов двадцать, увидела, что впереди нет никакого пути. Кругом был лишь низкий заснеженный кустарник. Вдалеке раздавался собачий лай. Старуха пошла наугад, но чувствовала, что ноги ее все больше и больше слабеют. Ей казалось, что собаки сейчас уже лают и слева, и справа, и спереди — совсем близко от нее, а села все не было видно.
— Туда! — решила она и продолжала идти.
Закоченевшие ноги ее покрылись снегом, а порой вязли по колено в сугробах, и ей приходилось останавливаться, чтобы вытаскивать их.
Мало-помалу мысли ее начали путаться. Она видела то своих домашних, то Неду. Говорила им что-то, слышала, как они отвечают. Но яснее всего перед глазами стоял Борко. Она смотрела на него, и на обледеневших губах появлялась счастливая улыбка.
— Борко… Борко… — говорила она. — Ты ли это, дитятко мое? Ты идешь… Пришел уже… Иди, иди сюда, сынок…
Старуха остановилась, опершись на клюку, чтобы передохнуть. Но когда она хотела продолжать путь, ноги не сдвинулись с места.
— Отдохну еще немного, — решила она. — Присяду, мне легче станет.
И опять перед ней замелькали люди, много людей. А когда она попыталась разглядеть их, они растаяли, как во сне. Остался только один — он был далеко-далеко — и шагал по снегу прямо к ней. Сердце ее пробудилось, затрепетало, безумная радость согрела его.
— Он! Он! — крик рассек морозный воздух.
А человек все приближался, он был уже в нескольких шагах от нее. Вырос перед ней — огромный, как гора.
— Борко! Сынок! — вскрикнула она и услышала милый, желанный голос.
— Мама… Мамочка!.. Это ты, мамочка?
Мать потянулась к нему и почувствовала, как сильные руки подняли ее высоко над землей и понесли. Она облегченно вздохнула и спрятала голову на груди сына. Ее изможденная рука искала его лицо. Пальцы нащупали оледеневшую бороду.
— Да у тебя борода выросла, сынок.
— С дороги я, мама. Большой путь проделал. Через чужие земли, через леса и горы, через реки и моря…
— Боже мой, а они не верили, сынок…
— Кто они, мама?
— Лозан… Нейко… все… Умер, похоронили его, — говорили они мне.
— Так и было, мама. Я, как говорится, воскрес из мертвых. В Греции в плену был. На греческих островах меня держали. Но я сбежал… А сейчас я здесь, на своей земле, с тобой, мама… И ты, ты первая меня встречаешь, беспокойная ты душа.