— Я, Борко, я и Неда…
— Да, сестра Неда. Знаю. Виделся с ними. Они оставляли меня ночевать. Останься, говорят, переспи тут, а завтра рано утром их обрадуешь. Но я не мог ни спать, ни ждать, а ты, ты мамочка…
Он говорит и говорит, но мать уже не слышит его. Убаюкивают ее сладкие слова, навевают чудный сон. Она чувствует сильные руки сына, и ей так хорошо, что хочется, чтобы он нес ее все дальше и дальше, на край света…
Поздно ночью у Лозановых залаяли собаки и вдруг смолкли.
— Наверное, Нейко возвращается. Посмотрите, привел он ее или нет.
Кто-то отворил дверь, посмотрел:
— Несет ее на руках.
Но когда путник приблизился, они увидели, то это не Нейко, а высокий бородатый человек в чужеземной шапке.
— С рождеством вас, люди добрые, — сказал он и внес в комнату окоченевшее тело своей матери.
ГЮРГЯ
Гюргя хорошо помнила тот день, в который она покинула свою деревню. Еще с вечера пришла к ним тетка и увязала в большой платок вещи Гюрги, потом поцеловала ее, хотела что-то сказать, но запнулась, глаза ее наполнились слезами, и, отвернувшись, она вытерла их своей загорелой ладонью, еле слышно промолвив:
— Счастливого пути, деточка, да хранит тебя господь…
При этих словах Гюрге вдруг сделалось очень грустно, хотя она и не знала, что ожидает ее впереди. Отец сказал, что отвезет ее в город и отдаст в прислуги, она будет жить там в больших домах, у богатых людей, увидит много нового, сделается горожанкой. Гюргя не знала, что значит — город и горожанка, но при этих словах сердце ее замирало от радости, а сейчас, когда тетка поцеловала ее, ей почему-то захотелось плакать. Ведь Гюргя была еще маленькая — ей едва исполнилось десять лет, и она не видела ничего, кроме гор и лесных полян, где летом пасла чужих волов.
На другой день они встали рано, до восхода солнца. Отец посадил ее в седло позади себя, перекрестился, ударил ногами свою тощую кобыленку, и они поехали в город.
Гюргя крепко держалась за пояс отца; она поворачивала голову то налево, та направо, смотрела на зеленые колосящиеся нивы, слушала жаворонков, которые пели, поднявшись к облакам, и время от времени выглядывала из-за спины отца, чтобы посмотреть, не показался ли город: далеко впереди, там, где за багровым горизонтом и зубчатыми горными вершинами блестели первые лучи солнца, раскинулся он, большой, белокаменный, и словно улыбался маленькой Гюрге, манил ее к себе…
Наконец они добрались до города. Гюргя шла по улицам, крепко сжимая отцовскую руку, и не переставала изумляться невиданным и неслыханным вещам, которые встречались на каждом шагу. Она вертела головой в разные стороны, как маленький зверек. Впрочем, со своим узким, нависшим над запавшими глазенками лбом, невероятно курносым носом и срезанным подбородком она в самом деле больше походила на зверька, чем на ребенка. Голова ее была непокрыта, на худеньких плечах едва держалось латаное-перелатаное нечистое деревенское платьишко, а ноги были обуты в постолы из сыромятной воловьей кожи.
Вдруг внимание Гюрги привлекла толпа людей. На широкой площади, перед церковью с золотым крестом и множеством куполов, собрались по случаю праздника окрестные жители. Там прогуливались, взявшись за руки, девушки, расхаживали и крестьяне, и горожане. Она увидела даже маленьких девочек.
Гюргя вздохнула свободнее.
В это время какой-то старый, бородатый человек подошел к ее отцу и заговорил с ним. Гюргя поняла, что разговор шел о ней. Старый господин сердился, кричал, показывал на нее рукой и смотрел на девочку страшными, налитыми кровью глазами. А Гюргя поглядывала на него исподлобья и прижималась к отцу, готовая заплакать от страха. Их окружили еще несколько мужчин и женщин. Перебивая друг друга, они кричали что-то ее отцу и сердито указывали на Гюргю. Какая-то барыня даже протиснулась вперед, недружелюбно оглядела девочку через очки, дернула за платье и сказала:
— Посмотрите, какая дикарка… В лесу ты ее поймал, что ли? Хоть имя-то свое знает, а?
Но Гюргя в смущении смотрела на нее, не смея открыть рта. Отец наклонился к ней, толкнул ее в плечо и приказал:
— Ну, скажи, как тебя зовут! Почему ты не отвечаешь, когда тебя спрашивает госпожа?
Девочка чуть слышно выдавила из себя: «Гюргя», но побледневшие губы ее тут же задрожали, и из глаз закапали крупные слезы. В толпе засмеялись, некоторые отошли, а барыня торжествующе сказала отцу:
— Видишь, какая она, а ты двести левов за нее просишь… Иди себе, дядюшка, иди…
И она обратилась к окружавшим их людям: