Дома ей здорово попало за это. Хозяйка рассердилась, поругалась с мужем, который пытался заступиться за Гюргю, и чуть было не выгнала девочку на улицу.
В этот вечер Гюргя легла спать без ужина и долго плакала. Ах, если бы у нее была мама, как у соседской служанки Младенки! Она приходила бы к ней каждую неделю, и Гюргя пожаловалась бы ей. Но у Гюрги не было матери. Ее мама умерла давно, ей не было тогда и пяти лет.
Гюргя помнила день, когда хоронили мать. Было холодно. Глубокий снег покрывал землю, белил крыши. Отец взял у свояка сани, мать вынесли из дома и положили на них. Тетка голосила, а отец стоял возле волов, понурив голову, безмолвный, удрученный. В одной руке он держал поводья, а в другой — свою шапку… Он повел волов, и за санями потянулись две гладкие белые дорожки. По этому пути люди отвезли мать Гюрги на кладбище.
Гюргя заснула поздно, почти под утро. Ей снилось, что она в деревне, в гостях у дяди. Она играла с ребятишками, а дядя что-то сердито кричал на дворе, а потом вошел в комнату, с размаху хлопнув дверью.
Гюргя в испуге подскочила и пробудилась: солнце уже взошло, хозяин поднялся и сердито звал ее из кухни.
Через месяц отец пришел навестить Гюргю. Девочка встретила его на лестнице, ухватилась за него и громко заплакала.
— Возьми меня домой, тятя, — молила она его, — возьми меня, мне здесь плохо.
Отца тронули ее слезы, но он сделал строгое лицо и прикрикнул на дочь. Чего она хочет? Чем недовольна? Разве ей здесь плохо? Но Гюргя все повторяла сквозь слезы: «Не хочу здесь оставаться, не хочу!»
Разве могла рассказать бедная девочка, как ей тяжело здесь, среди чужих людей, которые косо смотрят на нее, смеются над ней и обижают ее на каждом шагу. Разве могла она рассказать, как гнетет ее город своими огромными зданиями, шумом, даже широкими улицами. Разве понял бы отец ее тоску по горам, по солнечным весенним дням и беззаботности, с которой она пасла волов…
Весь день Гюргя была грустна и задумчива. А вечером с ней случилось еще одно несчастье. У хозяев были гости, и перед ужином Гюргя должна была поднести им водку в таких маленьких красных, как маки, рюмках с тонкими длинными ножками, каких она до сих пор еще не видывала. Хозяйка очень дорожила этими рюмками и тысячу раз наказывала ей беречь их. Гюргя дрожащими руками взяла поднос и, пройдя по коридору, вошла в гостиную. Осторожно, затаив дыхание, приблизилась она к столу. Вдруг одна из рюмок колыхнулась. Гюргя замерла на месте, но руки ее задрожали еще сильнее, рюмки запрыгали, хозяйка закричала, и девочка не поняла, что произошло потом: поднос очутился на полу, все до единой рюмки были разбиты; хозяйка вскочила, позеленев от злости, схватила Гюргю за руку и поволокла ее в кухню. Размашистым ударом она повалила девочку на пол, потом схватила ее за волосы, подняла и стала в бешенстве бить куда попало.
— Молчи! — шипела она. — Молчи, или я изобью тебя до смерти!
Оцепеневшая от страха девочка, закусив руку, стонала под ударами разъяренной женщины. Наконец хозяйка втолкнула Гюргю в темную комнатку, где та обычно спала, и захлопнула дверь. Упав на колени перед своей деревянной койкой, девочка зарыла голову в подушку и замерла, задыхаясь от горьких рыданий.
Нет, Гюргя не хочет, не может больше жить здесь. Она убежит в деревню. Она будет плакать и молить отца, молить тетку, чтобы не посылали ее больше в город, лучше она будет пасти волов в горах. Гюргя не знала, как добраться до деревни, но решила, что найдет дорогу туда, обязательно найдет.
Девочка заснула поздно и видела много снов. Приснилось ей, что хозяйка ругает ее, потом она увидела, как с соседской служанкой Младенкой они пришли в деревню, в горы, к Гиго. И странно, горы теперь выглядели совсем по-другому — на них возвышались большие дома. Она вздрагивала, просыпалась и снова засыпала. А ночь была такой длинной, что, казалось, она не дождется утренней песни петуха…
Но вот он запел — она услышала его!
Гюргя вскочила, неслышно, как кошка, прокралась в гостиную, взяла что-то со стола и спустилась вниз, в погреб. Там лежал узелок с ее вещами. Гюргя переоделась в свое платьишко, обула постолы. Они немного покоробились, но ничего — на ногах разомнутся. Девочка поднялась наверх, открыла парадную дверь и бросилась бежать по безлюдной улице…
Она бежала, не переводя дыхания, все дальше и дальше. Лишь бы ей вырваться из города, а потом она уже найдет дорогу в деревню. И вот дома остались позади, она очутилась на окраине. Небо светлело, где-то вдалеке гудел фабричный гудок, высокие трубы пускали густые черные клубы дыма.