Дед Климент свернул письмо, поднялся и приблизился к большой карте. Оглядев ее, пошарил по ней рукой и подозвал товарища помоложе.
— Марин, подойди-ка сюда. Стань на стул и посмотри там наверху, в углу… Все говорю вам, что очень высоко эта карта — вы ее так и не перевесили на гвоздь пониже. Ведь знаете, что часть Кирилла в Добрудже, а она вон где, на самом верху. Погляди теперь, поищи Кубадин. Запомнил Ку-ба-дин. Там они дрались. Страшные редуты, говорит, настроил противник… Колючая проволока, орудия… Но пройдут и через них, бог даст, пройдут и через них… Может быть, и прошли уже — полмесяца прошло с тех пор, как написано письмо… Где пропадало до сих пор?..
Действительно, на письма стояла дата двухнедельной давности. Но для старика оно было свежим — все равно, что вчера написанным. Он переходил от одного к другому и показывал письмо. Письмо от Кирчо. Здоров. Наступают.
А на другой день в гимназию пришел какой-то солдат. Случилось так, что первым его встретил дед Климент. Остановив его, порасспросил, как и всех попадавшихся ему военных.
Парень пришел из комендатуры. Спрашивал директора. Вызывают его зачем-то к коменданту.
Солдата проводили в директорский кабинет. Директор прочел бумажку, поспешно сунул ее в карман, взял шляпу и, ни слова не говоря, ушел. Все поняли, что он вызван по какому-то важному делу, и с тревогой ожидали его возвращения.
Дед Климент не находил себе места. Сгорбившись, сновал он по коридорам, постукивая за спиной четками, и бранил учениц за дело и без дела. Все видели, что старик обеспокоен, и старались его развлечь.
Но вот директор вернулся — никто не ожидал его так скоро. Он поднялся по лестнице, прошел мимо деда Климента, не глядя на него, — как будто его там и не было.
Тяжелое, мучительное предчувствие сковало сердца.
Директор вошел в кабинет и позвонил, — он вызывал к себе деда Климента.
Когда старику сказали об этом, он спрятал четки, провел дрожащей рукой по лицу и пошел наверх.
А немного погодя двое рассыльных вывели старика из директорской, поддерживая его под руки, чтобы не упал.
Совсем согнувшись, прижав к глазам свой большой красный платок, он плакал навзрыд.
Не было больше красивого, статного Кирилла. Еще до того, как пришло его письмо, он заснул вечным сном в братской могиле под Кубадином.
Три дня старик крепился. Порой сослуживцы даже начинали верить, что его крепкое сердце и на этот раз вынесет беду. Все окружили его заботой и любовью, и товарищи, и учителя, и дети.
Его освободили от всякой работы. Директор возложил на него единственную обязанность — давать звонки с урока и на урок. С покрасневшими глазами, с безучастным подпухшим лицом, он целыми днями молчаливо сидел у стола. Ни с кем не разговаривал, и с ним никто не смел заговорить. В комнате было тихо, как у постели больного. Слышалось только размеренное тиканье больших стенных часов. Время от времени старик поднимал глаза на стрелки, вставал и молчаливо выходил из комнаты с колокольчиком в руках.
Но на третий день звонок на второй урок запоздал. Часы уже показывали десять часов, десять с четвертью; ученицы сами разошлись по классам, а звонка все не было.
Наконец выскочил из кабинета директор. Почему дед Климент не звонит? Где он?
Бросились его искать. Старик был один в своей комнатушке. Голова его склонилась на стол, очки отлетели в сторону, а в простертых руках блестели развязанные четки, оба конца которых завершались только что нанизанным последним большим черным зерном. Но он не успел завязать четки — горе навеки остановило биение его скорбного сердца.