— Дичает! — с огорчением думал Калю. Бесится, как только стемнеет. Но надо подождать — приручится…
Наступила зима. Овцы по целым дням лежали в загоне. В те времена на каждом дворе самое важное был загон — агыл — как его называли. Под него отводили заднюю часть двора, обносили ее плетнем и вдоль всей северной стороны устраивали невысокий соломенный навес. Остальная же часть загона оставалась неприкрытой. В теплые ночи овцы спали под открытым небом. Но во время дождей и зимних вьюг они собирались под навесом и дожидались утра, не сомкнув за ночь глаз. Снаружи, вдоль ограды сооружали низкие собачьи конуры. Каждая собака имела свою конуру, свой сторожевой пост. Чабан обходил двор каждую ночь, и плохо приходилось собаке, если он не заставал ее на месте.
В эту зиму и для волчонка выделили место близ загона. Сначала его оставили там на свободе, но он убежал из конуры. На вторую ночь его закрыли внутри — он прорыл себе ход и вылез. Привязали его веревкой — перегрыз ее. Тогда Калю рассердился, вбил в конуре крепкий кол и посадил волчонка на железную цепь. Волк смирился. Он лежал на соломе, но не свернувшись клубком, как собаки, а на передних лапах, положив на них голову, словно готовясь к стремительному прыжку. Всю ночь глаза его светились, как два пылающих уголька. Куда бы ни отошел чабан, повсюду следовал за ним этот горячий взгляд.
Но днем волчонок был очень послушным, смирным, почти трусливым. Однако незадолго до рождества случилось событие, которое взволновало все село. В этот день резали свиней к празднику. Допоздна в каждом дворе слышались крики и пронзительные визги закалываемых животных. Над дворами поднимались облака мутного дыма, воздух был насыщен запахом паленой щетины, горелого мяса и крови.
На дворе у Калю тоже закололи огромную свинью. Опалили ее на огне и начали вычищать внутренности. По двору сновали люди с окровавленными по локоть руками. Повсюду чернели лужи крови. Собаки лизали окровавленный снег и немилосердно кусали друг друга, волчонок тоже был там. Но он стоял в стороне, высунув язык и навострив уши; тело его подрагивало от возбуждения. Люди поглядывали на него и, забавляясь, бросали ему кое-какие обрезки.
— Возьми, волчонок, поговел и будет!
Калю сердился: не надо давать ему мяса, чтобы не ожесточать его запахом крови.
Но вот кто-то бросил ему внутренности свиньи. Волчонок зажал их между лапами, и не прошло и минуты, как разодрал их и проглотил большими кусками. Окружающие наблюдали за ним, изумляясь его жадности. До вечера Калю не спускал с него глаз. Он успокоился лишь тогда, когда привязал его к колу в конуре. Притихло заснувшее село. Над улицами и заснеженными крышами светила ущербная луна. Тихо было и в доме Калю. Он, как холостой парень, спал вместе со стариками. Около полуночи отец проснулся встревоженный. Ему показалось, что сквозь сон он слышал какой-то странный крик. Он открыл глаза и прислушался. Крик повторился — протяжный, далекий, словно из-под земли. Чей это был крик — человека или животного?
— Калю, Калю, проснись!
Калю, привыкший спать начеку, вскочил и сел на подстилке.
— Что случилось, тятя? Зачем меня будишь?
— Слушай, слушай!
Крик повторился — на этот раз он был более явственным: два отрывистых гавканья, напоминающих собачий лай, и протяжный крик — что-то среднее между человеческим плачем и воем собаки.
— Что это такое?
Но Калю не ответил. Он вскочил, схватил верхнюю одежду — спал он, как всегда, в онучах — и бросился на двор.
— Не слышите, что ли — волчонок воет! — крикнул он на ходу, захлопывая за собой дверь.
Чабан остановился посреди двора. Слышался бешеный лай соседских собак, но здесь все молчало. Он кинулся было к загону, но остановился: в это время из конуры волчонка послышалось знакомое, уже отрывистое, словно собачье, гавканье и протяжный волчий вой. Дрожь пробежала по телу бывалого чабана. Он бегом пустился к конуре, крепко сжимая в руке кизиловую палку, которую на всякий случай схватил в сенях.
Отдалившись от конуры, насколько позволяла цепь, волк выл, присев и подняв морду к месяцу.
— Волчо, волчо, замолчи! — крикнул ему Калю. Но волчонок продолжал выть; он словно не замечал его — даже не пошевельнулся. Тогда чабан ударил его по шее. Животное пошатнулось, но сразу же приняло прежнее положение и продолжало сидеть, расставив лапы, устремив взгляд в пространство. Последовал второй удар. Волчонок съежился и вполз в конуру. Калю наклонился, заглянул внутрь и тут же отскочил: его встретил пламень двух безумных глаз, блеснули оскаленные зубы, раздалось зловещее щелканье челюстей. Разъяренный чабан схватил палку двумя руками, засунул ее в конуру и стал с силой толкать волка, пока не почувствовал, что тот, жалобно скуля, свернулся в глубине конуры. Только тогда Калю оставил его в покое и пошел поглядеть собак. Он нашел их забившимися в конуры, перепуганными до смерти; даже храбрый Каракачан дрожал.