На утро и еще в течение нескольких дней после этого в селе только и говорили о волчьем вое.
Отец не раз говорил сыну:
— Слушай, Калю, выгони ты этого зверя. Пойми, сынок, волк всегда останется волком, волк собакой не станет. Навлечешь ты с ним беду на наш дом…
То же самое говорили на селе. Некоторые уже на весь двор смотрели, как на чумной. Люди потрусливей не смели пройти мимо. Молва о волчонке разнеслась по всей округе. При встрече крестьяне из соседних сел спрашивали Калю:
— Как волчонок? Растет? Все еще терпите его в селе?
Но Калю стоял на своем. Он посмеивался, качал головой и говорил всем:
— Потерпите, люди добрые, увидите, каким верным другом станет мне волчонок.
И, подозвав волка, ласково трепал его за уши, дразнил. Волчонок уже понимал, что с ним шутят, и отвечал веселой игрой — грубоватой, смешной, неуклюжей — волчьей игрой!
Но к концу весны случилось нечто такое, что рассердило и смутило даже Калю, его верного защитника.
Дело было в конце мая. Как-то под вечер волчонок дремал в своей конуре, а на дворе, неподалеку от нее, возились поросята. Заслышав особенно громкое хрюканье, волчонок открывал глаза, окидывал поросят затуманенным, равнодушным взглядом и снова засыпал. Но вдруг озорники начали бороться перед входом в конуру, и один отбросил другого прямо в нее. Поросенок перевернулся и повалился волку на голову. Сонный зверь ощутил что-то теплое и мягкое, на него пахнуло запахом живого мяса, и он сам, должно быть, не понял, что произошло дальше. Послышался пронзительный визг, остальные поросята разбежались, женщины, бывшие на дворе, подняли крик. Пока прибежали мужчины, прошло больше минуты. Когда Калю с отцом вырвали поросенка из волчьей пасти, они увидели, что у него выедены внутренности и перегрызено горло.
Старик расшумелся, а Калю не проронил ни слова. Он взял цепь и крепко привязал волка. Зверь лежал, съежившийся и неподвижный, сознающий свою вину; только лукавые глаза смотрели боязливо и недоверчиво. Калю одной рукой поднес к нему поросенка. В другой руке он держал крепкую дубинку. Волчонок подскочил и ухватил мясо зубами; в тот же миг последовал удар дубинкой по шее. Пришлось повторить его, чтобы зверь выпустил добычу. Волчонок попятился, злобно поглядывая то на поросенка, то на чабана. Калю тоже глядел на него и молчал. Игра повторилась. Опять то же самое. Тогда рассвирепевший чабан оставил поросенка в зубах у волчонка и поднял дубинку. Он колотил его до тех пор, пока избитый зверь не подполз, задрожав, к его ногам. Чабан ткнул ему в морду окровавленный труп поросенка, но тот заскулил и пугливо отдернулся, не спуская с Калю взгляда, исполненного мольбы и покорности. Чабан злорадно рассмеялся.
— Ну, что, понял наконец, что можно и чего нельзя, а, дурачок?
Действительно, в тот день, в тот час волчонок постиг глубокую истину: он имел право только на то, что ему давала человеческая рука. Он поднялся и лизнул эту руку — смиренно, благодарно, почти с любовью. С этого дня между человеком и зверем был заключен мир и достигнуто понимание. Человек торжествовал.
— Ну, что я вам говорил, — смеялся он, — может, мягче не станет, но хороводы водить с нами будет…
Калю был прав: волчонок привыкал к стаду и жил теперь, как сторожевая собака. К лету он стал сильным, крупным и красивым волком. По первому знаку чабана он готов был к борьбе не на жизнь, а на смерть. По ночам, когда собаки спали, волк был начеку.
Однажды ночью что-то испугало овец, и они в страхе стали жаться друг с другу.
Волк был неподалеку. Он стрелой метнулся сквозь стадо и исчез в темноте: послышался шум борьбы. Калю побежал туда, выстрелил и стал кричать. Но когда он добрался до места, нашел только выпотрошенную овцу. В двух шагах от нее сидел волк и зализывал разодранное плечо; по шее его струилась кровь.
В эту ночь чабан впервые торжествовал.
— Вот, говорил я вам? Видите, какой он?
Из благодарности Калю на другой же день надел на волка такой ошейник, какой носил только Каракачан. Он был сделан из нескольких железных пластинок, соединенных скобами, как браслет; с внешней стороны у каждой пластинки было по четыре длинных и острых шипа. Этот ошейник защищал от укусов шею и грудь, а при ударах ранил врага.
Старик-отец неодобрительно качал головой.