Но вскоре одно происшествие рассеяло сомнения. Однажды под вечер, когда на свалке царило особенное оживление, дети подняли крик:
— Смотрите, овца, овца нашего Скучо! — кричали они со всех сторон.
Окружающие разогнули спины и огляделись: со стороны поляны бежала овца, преследуемая маленьким тощим человечком, который тщетно пытался схватить волочившуюся за ней веревку. Он падал, вставал и продолжал погоню, крича и озлобленно ругаясь тонким, женским голоском. Дети бросились наперерез овце, но она повернула в другую сторону. Там стоял человек с собакой. И вот произошло нечто неожиданное: когда животное поравнялось с ним, он ловко протянул вперед свою палку, и животное сразу остановилось, зацепившись за железный крюк. В ту же минуту подоспел маленький человечек. Ни слова не говоря, он набросился на испуганное животное и повалился с ним на землю, не переставая жестоко бить его по голове и по глазам. Человек, несколько мгновений молча наблюдавший за этой сценой, отбросил свою палку, схватил истязателя за плечи, оттолкнул его в сторону и поднял на ноги овцу. Он присел на корточки, погладил ее по глазам и стал шептать ей что-то.
— Кровопийца, — обернулся он к человечку, который только что поднялся с земли и виновато поглядывал на него. — За что ее бьешь? Разве так ходят за скотиной?
Собравшиеся вокруг люди смотрели и посмеивались:
— Что, Скучо, проучили тебя: «За что бьешь овцу?» — поддразнивал его кое-кто.
Скучо — тщедушный, с маленьким птичьим лицом, обросшим острой рыжевато-красной щетиной, босой и без шапки — виновато поглядывал своими гноящимися глазами на окружающих людей и не знал, что ответить.
— Я… я… — забормотал он, — а почему она убегает, а? Почему убегает? Разорвала веревку, — в сущности, то была не веревка, а связанные одна с другой прогнившие тряпки, которыми овца была привязана за шею, — разорвала веревку и убежала — целый день ищу ее.
— А ты стереги, как пастух, — медленно и мрачно проговорил старик, — на, возьми ее и иди…
Скучо поспешно схватил веревку и потянул ее, но овца, упершись в землю всеми четырьмя ногами, не тронулась с места.
— Подожди! Разве так гонят овцу? Эх, ты… держи посох.
Старик бросил свою палку, поднял задние ноги животного и начал подгонять его — овца быстро побежала вперед. Скучо поднял с земли пастушью палку старика и пошел за ним; собака завершала шествие.
Когда они вышли на поляну, человек выпустил овцу и проговорил, не глядя на спутника:
— Пасись, пасись, Ваклушка…
Он взял палку и, опершись на нее, встал в обычную позу пастуха с широко расставленными ногами, с грустью смотря на овцу, которая стояла опустив голову и тяжело дышала.
Овца Скучо была малорослой, грязной, тощей — кожа да кости. Скучо словно прочел мысли незнакомца и виновато проговорил:
— Она, правда, тощая, дядя, больна была, едва спас ее от смерти прошлой весной…
И он рассказал длинную историю о том, как помогал чабанам мясника Марина, как у них заболела овца, как ему подарили ее…
Смеркалось. Скучо достал из-за пояса грязную тряпку с заплесневелыми окурками, предложил их своему спутнику и повел его в корчму Мингуша.
Вдали, у железнодорожных мостов, мерцал тусклый огонек: там была корчма Мингуша — низкая кирпичная постройка, где собирались все окрестные голодранцы: рабочие соседней скотобойни и ближайших огородов, бродяги, кладбищенские нищие, беспризорные дети. Поздно ночью, одурманенные ракией и уже подружившиеся, два горемыки направились в лачугу Скучо, ведя с собой овцу. Собака бежала за ними. Скучо говорил без умолку, а старик молчал. Из многочисленных вопросов, заданных своему спутнику, Скучо получил ответ только на один — зовут его Слави. Теперь почти к каждому слову он прибавлял обращение «бай Слави», стараясь придать своему тонкому детскому голоску как можно больше нежности и ласки. Он успел уже рассказать ему, что он родом из этих мест, что отец его был зажиточным человеком, имел даже собственных овец, которых он пас когда-то; что они разорились, отец умер, а потом умерла и мать.
— Ах, мамаша, мамаша…
Скучо не мог оторваться от воспоминаний о матери. Он рассказал, как она любила его, как добра была к нему, как умерла, и из его воспаленных глаз брызнули обильные слезы, хотя мать умерла больше двадцати лет тому назад! Наконец дошли до лачуги. Скучо и здесь припомнил покойницу: если бы она была жива, как чисто и уютно было бы в его жилище, как она заботилась бы о нем!
— Но ничего, — утешил он себя, — и с тобой мы будем жить дружно, как братья, будем помогать друг другу…