У маленького стола с ящиком вместо стула сидел лейтенант с бородатым лицом и широко раскрытыми глазами, похожими на открытые раны. Он встал и ответил на салют Боуэса и Стаббса.
— Господа, рад, что вы пришли. Добровольцы, да? Особая миссия, говорите? Да, посыльный был здесь час назад и все рассказал. Отлично-отлично, — в его левой руке были зажаты четки. Из бесцветных губ торчала обгоревшая трубка. Он пытался ее зажечь, не замечая, что табак в ней отсутствует. — Ребята, — сказал он, повернувшись к валяющимся солдатам. — Есть ли у нас сегодня добровольцы? Нет? Да? Что скажете, парни, а?
Солдаты тупо смотрели на Стаббса и Боуэса, не желая иметь с ними ничего общего. Они молча курили, передавали бутылку джина, ели консервированное печенье. Их лица были мертвы, лишены эмоций, бесцветные маски, вылепленные войной. Трудно было сказать, девятнадцать им или сорок.
Наконец один, с лицом, изуродованным шрапнелью, сказал:
— Какую миссию вы имеете в виду? Что-то чертовски опасное, надеюсь.
— Мы… — Боуэс вздохнул, затем быстро втянул воздух, не зная, как подступиться к теме. — Есть группа… существ, которые обирают мертвых. Мы собираемся их выследить, разобраться с ними.
— Скрежещущие, — сказал кто-то.
Лейтенант, расхаживая взад-вперед, сказал:
— Скрежещущие? А? Что это такое? — он отвернулся и начал говорить со своим столом. — Надеюсь, у них есть свой табак. Проклятое дело…
— Там, по ночам, — сказал другой. — Их слышно.
Стаббс шагнул вперед.
— Немцы? Гансы? Это вас беспокоит, приятель? — сказал он без особой уверенности.
Человек, худой как рельс, почесался и уставился в пустоту.
— Есть вещи хуже немцев… те, что жрут и грызут. Те, что скрежещут. Те, что ползают и крадутся. Там, — он ткнул белым пальцем в сторону двери, — те, что ползают, крадутся и скрежещут. Те, что голодны, да. По ночам… мы слышим, как они скребут по мешкам с песком. Поэтому мы прячемся здесь. Они шепчут твое имя…
Лейтенант все еще пытался зажечь трубку.
— Проклятая штука, — сказал он, качая головой. — Табак не горит. Сырой, должно быть.
Стаббс понял, что человек безнадежно безумен, и не обратил на него внимания.
— Верно. Мы собираемся их вычистить. Крысоловы и истребители. Это мы, милый. За пенни или за фунт? Или ты предпочитаешь прятаться здесь? Рано или поздно они ведь доберутся, правда? Голодные, как черти.
Один из солдат обхватил себя руками. Другой начал хныкать.
Человек с изуродованным лицом встал и раздавил сигарету каблуком.
— Хватит с меня этого дерьма. Меня зовут Киган, сержант Киган. Пора убрать этот бардак, — он посмотрел на двух человек, прислоненных к стене. — Чалмерс? Крамбли? Что скажете?
Они шагнули вперед.
— Лучше стоять и умереть, — сказал Чалмерс, — чем сидеть и плакать.
Стаббс похлопал их по плечам и вывел наружу. Боуэс повернулся к лейтенанту и отсалютовал. Он хотел что-то сказать. Хоть что-нибудь. Но слова не шли.
Он повернулся и ушел.
Позади он слышал бормотание лейтенанта:
— Говорю тебе, эта трубка — сущий мерзавец, правда ведь? Ну да ладно, вкус пламени ее быстро проучит, — он вновь принялся ее раскуривать. — А? Лучше?.. Нет, по-прежнему упрямится, озорник. Ну что ж. Передай мои наилучшие генералу. Скажи, пусть заглянет на чашку чая. Да… Скажи, будет очень кстати. Не посчитаешь за дерзость, если я попрошу еще табаку? А? Что ты сказал?
К тому времени Боуэс уже не слышал его. Он был благодарен за вонь войны. Вонь безумия в блиндаже была куда хуже.
Гуськом они прошли через еще одно выжженное и почерневшее кладбище деревьев.
У них были винтовки "Энфилд" и револьверы "Уэбли". Пояса с гранатами. Фонари болтались на ремнях. Траншейные ножи наточены, штыки нацеплены. Киган нес пулемет Льюиса, его люди были нагружены магазинами для него.
— Вот что нам нужно, так это одна из тех жидкостных огнеметных штук, — говорил Киган Стаббсу, пока они шли по изрытому ландшафту. — Видал такие, приятель? Черт возьми, какое они устраивают шоу! Видел, как немцы использовали такую штуку под Ипром. Они надевают на спину баки с бензином, соединенные с этими шлангами. "Фламменверфер", так они их зовут. Видел, как немцы атаковали наш дзот, эти шланги плевались языками пламени на двадцать, тридцать футов. Залили наши позиции. Зажарили всех до хрустящей корочки. И, Господи, этот запах в воздухе — как мясо, жаренное на вертеле. Огромные масляные облака дыма.