Собаки грызут минут двадцать, все это хрустение и рвание, а потом постепенно стихает.
— Похоже, они закончили, — говорит Простак.
Пшеница смеется:
— И никаких проклятий в этот день.
Собаки, пожирающие мертвых. Это неправильно, даже если мертвые — всего лишь хаджи. Этот звук тревожит Чувака, потому что он вспоминает бои в Фаллудже в дневной жаре. Собаки, пожирающие трупы хаджи. Пыль в воздухе. Руины. Все горит от авианалетов, клубы черного дыма катятся, как морской туман. Кто-то кричит, зовет эвакуацию.
Ад на нулевой отметке.
Взвод был на взводе, раскаленный от боя, покрытый грязью и потом, дрожащий внутри и снаружи, пальцы тряслись на курках. Дом за домом они шли, глаза, как у метамфетаминщиков, вылезали из грязных лиц. Вперед, ребята! Мочи этих ублюдков Али-Бабу! Потом они выбили дверь того дома со странными символами на стенах, зачищая все, что движется. Старуха начала кричать на них.
Они ждали боевиков, но нашли молодую женщину и двоих детей. Слишком поздно. Те шевельнулись — и получили около двадцати пуль. Ох, черт! Так не должно быть. Американцы не убивают женщин и детей. Это не их стиль. Это не в их краснокровной, чисто американской натуре, не часть их голливудской поп-культуры. Они — герои, освободители, а не убийцы. Конечно, не такие.
Бешеная Восьмерка засмеялся и сказал:
— Чертовы суки, где ваш Мохаммед теперь? Где ваш лживый пророк, пока мы возлагаем жареные жертвы на алтарь Господа?
— Точно! — выпалил Гетто. — Аллах не пришел замазать ваши раны, зашить кишки и спасти души. Он просто не явился, суки.
— Что с вами, люди, не так? — сказал Чувак, отвращенный всем этим.
Никто не понял, к кому он обращается — к отряду или к иракцам.
— Глянь на эти дыры в них, йоу! — хихикнул Гетто, и это почти походило на всхлип.
— Всем заткнуться, — сказал лейтенант, пытаясь поговорить со старухой.
Он учился языку и знал свое дело. Мертвые гражданские. Ох, это была беда.
Она рычала на него на каком-то гортанном языке, не арабском и даже не персидском, изрыгая загадки и заклятья.
Чувак стоял, дрожа, дезориентированный — слишком мало сна, слишком много действия. Слишком много амфетаминов, чтобы держаться. Он смотрел на тела, и его желудок сжался, ползая по стенкам живота.
Господи, мертвые дети.
Бешеная Восьмерка хихикал, потому что смерть его возбуждала и заставляла чувствовать себя живым. Он понимал то, чего не понимали другие: жизнь — это прелюдия, а смерть — кульминация.
Лейтенант сдался. Какой смысл? Иногда эти люди вели себя так, будто не понимали даже собственный язык. Он отвернулся от старухи на три секунды, но этого хватило.
Она выхватила нож и бросилась на него. Бешеная Восьмерка всадил в нее шесть пуль, почти разрезав пополам.
— Бог сказал свое слово, — произнес он.
Старуха свернулась на полу, как мертвый паук, рот открыт. Пока Чувак смотрел, из него выползла одна отвратительная муха.
— Это было не дерьмо, — шепчет он себе, пытаясь забыть тот день, как, наверное, будет пытаться забыть его всю жизнь. — Это было даже не дерьмо.
Собаки ушли, и на один фаталистический, иллюзорный момент его желудок сжимается в кулак, потому что ему кажется, что их спугнуло что-то худшее.
Но там ничего нет. Ничего на прицеле.
Ночь — худшее время.
Такая ночь бывает только в песчаной стране, где электрические огни — вымирающий вид, а тьма не просто тенистая, а черная, как смоль. Чернота, как в канализации в полночь. Чернота, как внутри мешков для тел. Чернота, как души людей, что охотятся на других людей.
Пока Говнюк ворчит о том, как Бетти Лу показывает свои прелести парням дома, а Простак жалуется сержанту Пшенице, что не может нормально сходить в туалет уже недели, Чувак прислоняется к низкой каменной стене, глядя на мертвых через свои приборы ночного видения. Он всегда наблюдает. Он тайно боится темноты и не доверяет тому, что в ней движется, поэтому смотрит, ждет и держит свой М4 наготове. Трупы разбросаны повсюду, целые и по частям. Слава богу за ночной холод, чтобы не вдыхать их запах смерти.
— Черт, Чувак, — говорит Простак, сидя в песке, спиной к стене. — Спорю на пачку "Мальборо", что до трех утра там ничего не шевельнется.
Чувак пожимает плечами:
— Принимаю.
Бешеная Восьмерка и Гетто сидят рядом. Бешеная Восьмерка молчит, и это хорошо. Гетто болтает о своей будущей хип-хоп империи, которую построит с нуля, когда вернется на американскую землю. Все его игнорируют. Ему все равно — он будет говорить, есть слушатели или нет. Простак только вздыхает.