Однажды Чувак спросил его, почему он так мало говорит. Мерф ухмыльнулся и сказал:
— Когда я заговорю, враг меня услышит. Можешь быть уверен. Я здесь, чтобы говорить с ними.
Чуваку это понравилось. Это было как дешевая фраза из дурацкого фильма с Чаком Норрисом. Сценаристская чушь. Такая мозговая ерунда, которую придумывает человек, никогда не бывавший в боевой зоне.
— Что там? — спрашивает Простак.
Но Чувак не уверен. Что-то там не так, и это заставляет его яйца сжаться, а кожу на животе покрыться мурашками, как перед контактом с врагом. Он ничего не видит в прицел, но это не значит, что там ничего нет.
— Думаю о той сумасшедшей старухе в Фаллудже, — говорит Простак раненым голосом.
Пшеница сплевывает за стену:
— Не думай.
— Это не так просто, сержант. Я не холодный, расчетливый природный убийца, как ты. Я уважаю человеческую жизнь и все такое.
Гетто выдает свой фирменный смех, как пулеметная очередь:
— Слышал, сержант? Это реально, йоу.
— Не говори об этом, — говорит Говнюк, словно тема его пугает. — Просто не надо.
Простак качает головой:
— Интересно, что она нам сказала… ты слышал лейтенанта, это был не арабский. Что-то другое. Что-то плохое.
Бешеная Восьмерка жует табак:
— Она нас проклинала. Навлекала смерть на нас.
Кожа Чувака покрывается мурашками. Эта мысль несет в себе ужасный вес, и он не совсем понимает почему. Он вспоминает звуки ее слов — что-то очень старое и очень страшное.
Бешеная Восьмерка гладит ствол своего SAW:
— Слушайте слова, что были сказаны! За то, что мы сделали, мы прокляты выше скота и зверей полевых! — он коверкает Бытие 3:14. — На животе своем поползем и прах будем есть все дни жизни нашей!
— Это последнее предупреждение, фанатик, — говорит Пшеница. — Еще одна воскресная школа, сказки про возрождение, и ты будешь чистить сортиры на базе. Ты больше никогда не коснешься этой пушки.
Это реальная угроза, явная и близкая опасность. Бешеная Восьмерка отступает, прижимая SAW к груди. Без него, они знают, он не существует.
— Она сказала эти ужасные слова, и — бум-бах! — на следующую ночь лейтенант пропал. Исчез, — говорит Простак, зная, что все об этом думают. — Как какая-то старая ведьма, что наложила проклятье.
Чувак изучает улицу. Что-то здесь не так. Что-то изменилось в мгновение ока.
— Что-то произошло, — говорит он.
— Заткнись, — обрывает Пшеница. — Все заткнитесь. Я что-то слышу.
Они все это слышат — нарастающий гул, стон, как будто целая армия великанов движется в их сторону. Это странно, необъяснимо и немного пугающе.
— Муджи, — шепчет Бешеная Восьмерка больше себе, чем другим. — Армия самоубийц идет на нас. Давайте, ублюдки. Я сожгу ваши задницы, во славу Иисуса.
— Тихо, — рявкает Пшеница.
Да, сначала это похоже на приближающуюся армию, возможно, на тяжелых машинах или — возможно — на конях. Но это не то. Это гнев природы. Он рычит, вопит, выплевывая легкие, пока земля начинает дрожать, а ветер поднимает пыльные облака, крутящиеся вокруг них. Они чувствуют, как песок впивается в лица, превращая мир в крутящееся теневое шоу.
— Песчаная буря, — говорит Пшеница. — Кажется, знатная.
— Но ничего же не должно быть! — возражает Простак. — Мы все видели погоду! Должно быть ясно и спокойно! Должно…
— Головы вниз! — кричит Пшеница над шумом.
Песок наступает, подгоняемый яростным, безумным вихрем, который воет и кричит, извергая чистую ярость ада. Чуваку кажется, что это миллионы ночных насекомых кружатся вокруг, роясь в черных облаках. Словно в подтверждение, буря выдыхает горячее, зловонное дыхание, как чумная яма, извергающая трупы.
Теперь тьма еще гуще — это чернота глубокого космоса, где света не существует. Это саван, наброшенный на них. Яростные пыльные вихри царапают кожу, как наждачная бумага. Песок покрывает их, забивается в глаза даже через очки. Он оседает на лицах, забивает носы. Крупинки хрустят между зубами. Хотя ночь прохладная, буря приносит лихорадочную жару, высушивая их. Кто-то ругается. Кто-то кричит.
А потом, так же быстро, как началась, буря стихает, и они отряхиваются, как мокрые псы. Они смахивают песок с лиц и полощут глаза водой из фляг.
— Что это, черт возьми, было? — спрашивает Простак, его голос молит о разумном объяснении.
Пелены пыли все еще витают вокруг, медленно оседая на землю. Это пугающий момент, потому что если сейчас нападут боевики, они будут в беде. Запыленные. Растерянные. Дезориентированные. Нехорошо. Они снимают шлемы, вытряхивают их, пальцами вычесывают песок из волос.