— Наденьте свои чертовы каски обратно, — рявкает Пшеница.
Шлемы снова на головах. Оружие проверено.
— Чуешь запах? — говорит Говнюк. — Как будто что-то сдохло.
— Странно, — соглашается Чувак.
Вокруг них не только двухфутовые сугробы песка, но и что-то вроде черных угольков размером с конфеты. Они хрустят под ботинками. Солдаты стряхивают их с формы и рюкзаков.
— Что за дерьмо такое?
Бешеная Восьмерка поднимает один из кучи у своих ног. Он разглядывает его в свете фонарика "Tekna".
— Какой-то жук. Муха… чертова гигантская муха.
— Что за бред ты несешь? — хочет знать Пшеница. Фонарик на ночной операции — большой запрет. Это приглашение для снайпера. Тем не менее, он выхватывает его из рук Бешеной Восьмерки и светит вокруг. — Ну, чтоб мне провалиться…
Мухи.
Большие твари. Тысячи и тысячи их разбросаны вокруг взвода, смешаны с песком, сложены, как муравейники. Пшеница начинает сгребать их рукой, тихо ругаясь. У них большие крылья, раздутые фиолетово-синие блестящие тела. Огромные желтые совиные глаза и мерзкие зазубренные хоботки, острые, как сверла.
— Песчаная буря полная мух? — спрашивает Простак.
— Это неправильно, — говорит Говнюк, пиная кучи ногами, будто боится, что они его заразят. — Это, черт возьми, неправильно.
Пшеница хмыкает:
— Из всего сумасшедшего дерьма… — он отделяет одну мертвую муху от остальных. Надавливает пальцем на игольчатый хоботок и отдергивает руку. — Черт… острый, как гвоздь.
Теперь взвод находит мертвых насекомых повсюду — раздавленных под собой, в волосах, застрявших в снаряжении. Осторожно, с дрожью отвращения, они вытаскивают их. Обломанные хоботки торчат в тактических жилетах, ремнях и штанах.
— Черт, — говорит Говнюк. — Три жала в руке. Думал, это колючки. Дерьмо.
Чувак вытаскивает одно из шеи, другое из щеки.
— Проклятые твари.
— Они не ядовитые, да? — спрашивает Простак, выдергивая полдюжины из штанов.
— Мы стали нечистыми, — говорит Бешеная Восьмерка. Кажется, он почти рыдает. — Нимрод… Нимрод.
— Единственный Нимрод, которого я вижу — это ты, — сообщает ему Пшеница.
Бешеная Восьмерка медленно качает головой:
— В Библии. Это в Библии. Нимрод, вавилонский царь. Он приносил в жертву детей. Бог послал к нему муху. Она залезла ему в нос и съела мозг.
— Скажи ему заткнуться, — говорит Говнюк.
Пшеница тихо ругается:
— Черт возьми, Бешеный. Если бы муха пошла за твоими мозгами, она бы с голоду сдохла.
Говнюк нервно хихикает.
Но Бешеная Восьмерка не унимается:
— Вы не понимаете. Вы все слепы к проклятию на нас за убийство той женщины и ее детей! Оглянитесь.
— Ирак. Ну и что? — говорит Чувак.
— Сейчас! Сейчас! Но тысячи лет назад это был Вавилон, древнее царство. Мы виновны в том же грехе, что и Нимрод, и Бог послал мух, чтобы мучить нас.
— Заткнись, черт возьми, — приказывает Пшеница.
Чувак молчит. Ненормально, — думает он. — Это ненормально.
— Долбаная страна, долбаная пустыня, долбаный мир, — говорит Пшеница. — Чертов цирк уродов.
Говнюк ходит кругами, проводя руками по броне и рукавам.
— Господи, я чувствую их повсюду. Посмотрите на них. Мы могли утонуть в них!
— Заткнись, дерьмоголовый, — рявкает Пшеница. — Просто мертвые жуки.
Гетто пьет воду из фляги, выплевывает песок, а потом давится чем-то еще: мухой.
— Дерьмо! В моей фляге, йоу!
— Наверное, прилипла к горлышку, — говорит Чувак. — Ты смыл ее в рот.
Гетто расслабляется. Это логично.
— Погоди… где, мать его, Мерф?
Теперь все оглядываются, напряжение растет, сердца колотятся. Рты пересохли, глаза широко раскрыты. Приборы ночного видения включены. Все сканируют улицы, темные остовы разбомбленных зданий в бледно-зеленом мерцании. Тени ползают и скользят, но Мерфа нет.
Чувак боится, как и остальные. Страх глубокий и реальный. Холодные руки сжимают его сердце, заставляя кровь бурлить в венах. Все ищут, ищут. К черту периметр. К черту все, кроме поиска Мерфа. Он псих, и все это знают, но он один из них. Брат. Его надо найти.
Он не мог просто исчезнуть, — думает Чувак. — Кто-то его забрал.
Боевики. Должно быть. Один из этих ублюдков крадется в тенях вокруг них. Некоторые из этих Али-Баб мастерски владеют тьмой. Они плавают в ней, как рыбы. Выныривают, чтобы схватить добычу, и погружаются снова, не оставляя даже ряби на поверхности ночи.