Пшеница старается сохранить свое достоинство, не разрушая сплоченность отряда больше, чем уже сделал. Он не хочет, чтобы они догадались об окончательной, уродливой правде: он до смерти напуган. Что он обмочился, когда эта невидимая тварь забрала жизнь Говнюка. Он хочет, чтобы они верили, что он все тот же злобный, размахивающий флагом, пустоголовый убийца с мозгами в заднице. Пентагон нажимает кнопку "А" — он выдвигается, кнопку "B" — он убивает. Он не может дать им понять, что так напуган, что сжимает ягодицы, чтобы не наложить в штаны.
— Не стоило этого делать, — говорит Простак. — Он просто выпускал пар. Ты набросился на своего.
Пшеница выглядит так, будто сейчас либо сорвется на Простака, либо устроит ему старомодную арканзасскую трепку, но он не кричит и не поднимает руку.
— Сохрани свои сопливые, детские слезки для кого-то другого, если не хочешь того же.
— Ты меня не тронешь. Ты никого в этом взводе не тронешь, — в руке Простака появляется боевой нож, лунный свет блестит на лезвии. — Если только не хочешь шесть дюймов стали в шею.
— У тебя кишка тонка, малыш, — Пшеница ухмыляется, как сама смерть. Это знакомая ему территория. — И не хвастайся, какой ты крутой был в гетто, скольких гангстеров завалил или как тяжело тебе было, пока ты сутенерил свою мамашу. Это не уличные разборки. Это бой мужчина против мужчины, а не грабеж старушек и нытье про злого белого человека.
— Я тебя, блядь, зарежу! — шипит Простак сквозь зубы.
— Тогда режь, — скалится Пшеница, стиснув зубы, пыхтя паром. Его нож уже в руке — вытащил так быстро, что никто не заметил. — Потому что если не зарежешь, я вспорю тебя от твоих девчачьих яиц до глотки.
— Прекратите, — говорит Чувак.
Все теперь обеспокоены. У Простака вспыльчивый нрав, когда его разозлить, но Пшеница — мастер ножа. Он резал и колол врагов еще до рождения Простака. Он убийца. И он знает, что может быстро прикончить Простака двумя точными ударами.
Что могло из этого выйти, неизвестно, потому что Чувак уже на связи:
— Это Чарли-Дельта-Шесть! Запрашиваю немедленную эвакуацию!
Многодиапазонная рация в его руке визжит и трещит. Статические помехи и пронзительный шум ползут по спинам, как черная вдова, что лезет к горлу. А затем взрыв визга — крик смерти Говнюка эхом разносится в ночи.
После этого Чувак отказывается трогать рацию. Она лежит в песке, куда он ее бросил. Никто не говорит. Никто не дышит. Звук смерти Говнюка бесконечно крутится в их головах.
Наконец Бешеная Восьмерка поднимает свой пулемет SAW к небу и кричит:
— О, сладкий Иисус, мерзость выползла из подвала ада! Покажи мне свою святую мощь, чтобы мы могли ее уничтожить!
Это даже не вызывает реакции у Пшеницы. Нет, он смотрит в ночь, пытаясь заставить шестеренки своего разума снова крутиться, потому что они заржавели и заклинивают, как старые болты. Это его парни. Его придурки. Его головорезы и убийцы. Ему нужно их поднять, разогнать до красной линии, вытащить из этой зоны смерти, пока от них не останутся только ботинки и кости.
Мы справимся с этим, — убеждает он себя. — На базе, с горячим кофе и вкусной едой, мы будем покачивать головами, вспоминая эту ночь.
— Так все и будет, — бормочет он тихо.
— Слушай, — говорит Простак. — Оно возвращается.
Пшеница чувствует, как его охватывает ледяная дрожь.
— О чем, черт подери, ты бормочешь? — громко и резко бросает он, переполненный едкой смесью сладкого уксуса и кислой ярости, как и ожидают его ребята. Он сжимает М4 за рукоять, глаза рыщут в поисках врагов. Подходит к стене, изъеденной осколками, и быстро выглядывает наружу. — Там пусто, маменькин сынок.
Все взгляды устремлены на тощие фигуры Пшеницы и Простака. Все, кроме Гетто, что замер неподвижно, мертвый от шеи и выше, словно зомби в тростниковом поле, его глаза устремлены в бесконечную ночь, на что-то, чего не видит никто другой.
— Ты не слушаешь, сержант. Буря. Она возвращается за добавкой.
Теперь все настороженно прислушиваются, уши как у кроликов, а мысли притуплены. Да. Вот оно: призрачный, тоскливый вой бури, песчаного демона, что крадется к периметру, втягивая пыль и песок в свои легкие для оглушительного, визжащего удара, который ослепит их, сдерет кожу, заклинит оружие и прибавит десять безжалостных фунтов к их снаряжению. Но страшит их не песчаная буря, а то, что таится в ее недрах.