Вот какую силу они пытались обуздать и использовать в качестве оружия.
Они пытались открыть дорогу сюда этому первобытному плацентарному кошмару.
На одно безумное мгновение Финну показалось, что из образовавшегося разрыва рождается полная луна.
Только это была не луна, а туманный, расплывчатый, непонятный бледный шар, превращающийся в выцветшее, разлагающееся глазное яблоко.
И в этом исполинском глазе начала прорисовываться радужка… Он подплывал все ближе, ближе, заполняя собой весь небосвод… И Финн видел, как внутри него нечто начинает разворачиваться, подобно лепесткам вырождающегося цветка.
Корчащееся, скользящее, как мясистые ткани последа… Они раскручиваются, вытягиваются, удлиняются, делятся на сотни и тысячи нитей и филаментов, пока над холмом не вырастает чаща из пульсирующих, вздрагивающих прозрачных отростков, тянущихся на многие километры.
А под ними — светящаяся пропасть, источающая шипящие плесневые миазмы.
И она начала раскрывать все шире и шире, подобно рту. Медленно. Очень медленно.
Родовые пути.
И было в этой бурлящей реке чистого голода нечто живое.
С древним, ярким интеллектом и холодным голодом чужого, пришлого разума.
И это нечто пришло, чтобы поглотить мир.
Финн услышал гулкое, влажное хныканье, словно мучительные вопли рождающегося по образовавшемуся каналу гротескного, изуродованного младенца.
В считанные минуты существо увеличилось в размере, как микроорганизмы в чашке Петри, и гигантская, извивающаяся, мерцающая паутина нитей заполнила все пространство до неба, а на фоне нее вырисовывались контуры разрушенных корпусов "А" и "Б".
Нити не просто дотягивались до неба; они сами стали небом, и Финн был уверен, что видит лишь малую толику их необъятных размеров.
А затем с разрывающим грохотом небо захлопнулось обратно, и существо, опутывавшее все небо, разорвалось с оглушительным выбросом энергии и мощи. И исчезло.
Когда Финн очнулся, все вокруг было в огне и дыме.
Все разрушено.
Здания исчезли.
Более того, холмы, на которых стояли корпуса, тоже пропали без следа.
На их месте появились дымящиеся, обугленные кратеры.
На сколько Финну хватало взгляда, вся земля была разворочена; тысячи деревьев валялись вырванными с корнем или просто переломанными.
Как темная сторона луны: серая, безжизненная, испещренная шрамами равнина.
Уэстли был мертв.
Он лежал на земле под слоем пепла, держал перед собой скрюченные руки; рот его перекосило на бок, а глаза почти вылезли из орбит.
Ошеломленный, оцепеневший, почти сошедший с ума Финн пробирался через пылающие обломки и жирный черный дым, пока не добрался до места, где еще совсем недавно была будка охранника.
И только там он упал на землю, трясясь, как в лихорадке.
В отдалении он услышал полицейские и пожарные сирены.
Джек Койе был первым, кто до него добрался.
Как и самого Финна, Джека покрывал слой пепла, а лицо было измазано сажей.
Он схватил Финна за руки.
— Эй, парень, не отключайся, говори со мной.
Финн молча улыбнулся.
— Оно ушло? — спросил он.
— Да… Да, ушло.
Финн глубоко вдохнул и попытался выровняться.
— Все разрушено.
Джек кивнул.
— Точно-точно. Ничего не осталось. Но… Ты это видел? Действительно видел?
Финн задумался, а потом покачал головой.
Закурил сигарету, вспоминая надписи на плакатах.
"Болтун — находка для шпиона".
"Беспечная болтовня может стоить жизни".
— Ни хрена я не видел, — ответил он.
Джек подмигнул ему.
— Хороший мальчик.
Перевод: Карина Романенко
Личинки
Только мертвые видели конец войны
Tim Curran, "Maggots", 2009
Несколько пылающих палок в неглубокой яме мало помогали развеять холодный ветер, завывающий в зимнем мертвом лесу. Деревья представляли собой снежные скульптуры, а пейзаж был белым от снежных заносов. Франсуа Джарни сидел здесь, дрожа, стуча зубами и прижимая к себе свой плащ. Его рюкзак был пуст уже несколько дней, но он все равно рылся в нем обмороженными пальцами, надеясь найти шальную крошку печенья, которую он мог пропустить.
Но ничего не было.
Джарни голодал, казалось, уже несколько недель, по крайней мере, с тех пор, как Великая Армия отступила от Смоленска, преследуемая казаками и грязными крестьянами на всем пути. Смоленск был чумным городом, тысячи людей были поражены тифом. Умерших было так много, что местные жители выбрасывали трупы на улицы.