МакКомб знал, что для этих парней, привыкших к тому, как белые женщины тихо плачут у гробов, это все было дико и ужасающе. Но таковы были обычаи племен. Кроу, флэтхеды, да и все племена Верхних равнин оплакивали так. Горе для них было жестоким, органичным и бескомпромиссным. Женщины часто уединялись в пустынных местах, где пели свои траурные песни днем и ночью, резали себя и кричали. Это могло продолжаться недели напролет.
Он испытывал великую жалость к тому, что видел, но знал, что, если бы это была настоящая битва и белые были убиты в числе, женщины черноногих утащили бы раненых в леса и сотворили с ними невообразимые вещи. Таков был их обычай. Их павшие, еще живые враги подвергались жестоким, садистским пыткам, которые были немыслимы. Женщины плевали им в лица, опорожняли на них свои мочевые пузыри и кишечники. Отгрызали пальцы. Кастрировали зубами. Вырезали языки и выкалывали глаза заостренными палками, сдирали кожу, как с животных, обдирали мясо с лиц. А если животы их павших врагов были вскрыты, они вырывали внутренности и жевали их, жарили над огнем и медленно коптили саму тушу.
Те редкие, кто ускользал из лап женщин черноногих, рассказывали истории, от которых даже у самых закаленных горцев сводило желудки.
МакКомб знал это слишком хорошо, ибо однажды сам сбежал от черноногих… и до сих пор носил шрамы, полученные от них.
Женщина, что кричала на рядового Карнса, теперь ухмылялась ему окровавленными зубами и бормотала что-то гортанным, рычащим голосом, больше похожим на звериный, чем на человеческий. Карнс выглядел так, будто его сейчас вырвет или он потеряет сознание. Возможно, и то, и другое. Ее глаза, прикованные к его, гипнотически удерживали его взгляд, она подняла кремневый нож, громко закричала и отрезала себе левый мизинец у второго сустава, бросив кровавый кусочек в него.
Карнс пошатнулся и рухнул в снег без сознания.
— Дикари, — сказал Чиверс. — Ничто иное, как безмозглые дикари…
Женщина, отрезавшая палец, сосала обрубок, два ярко-красных потока крови текли из уголков ее губ к подбородку. Она улыбалась.
— Отвернись, чертов дурак, — сказал МакКомб Чиверсу. — Это личное дело. Не для белых глаз. Отвернись, или они сделают хуже.
Пока они продолжали свои обряды скорби, другие женщины крестились.
— Христиане, ради Бога? — сказал Чиверс. — Неужели мои глаза меня обманывают?
— Многие племена приняли христианство, — сказал ему Лайонс.
И это стало для него шоком. Это были краснокожие дикари… что они могли знать о Боге белых? Что они могли знать о милосердии и доброте Господа Иисуса Христа? Эти языческие звери в своих черных бизоньих шкурах и волчьих мехах, с ожерельями из когтей медведя и костей животных?
МакКомб без труда разгадывал его мысли, ибо иные умы были подобны книгам, истрепанным от простоты:
— Ага, языческие христиане, сэр, вот кто они. Попадись ты в их окровавленные руки, ты, выкормыш сисек, и они сдерут твою мерзкую шкуру костяным ножом, читая Евангелие от Луки.
— Это кощунство, сэр, — сказал Чиверс.
— Нет. Единственное кощунство здесь, мой самоуверенный друг, — это молодой дурак, что не признает своих собственных тяжких недостатков.
Чиверс теперь смотрел на него, держа руку на рукояти сабли:
— Напоминаю тебе следить за языком, МакКомб.
— А я напоминаю тебе поцеловать мне в грязную задницу, свинья.
Лайонс вмешался:
— Хватит. С вас обоих.
Когда Чиверс отошел, остужая свой гнев и позволяя ветру унести пар с его щек, Лайонс придвинулся к МакКомбу:
— Я знаю, ты его не любишь, Бун. Мало кто из нас его любит… но, пожалуйста, не провоцируй его. У нас и без того хватает проблем. Дурак он или нет, он офицер, и ты не можешь унижать его перед его людьми.
МакКомб громко и от души рассмеялся:
— Унижать его, майор? Да он же сущий христианский святой. Я поклоняюсь самой земле, по которой он ходит. Чертов новичок.
Несколько солдат услышали и хмыкнули под нос.
— Бун…
— Спокойно, майор. Не надорвись, — сказал МакКомб. — Он мне не нравится, но я не собираюсь всаживать ему нож в печень.
Возможно, дело зашло бы дальше, но женщины черноногих вдруг завизжали с адской яростью. Два разведчика-осейджа, Тот-Кто-Ездит-на-Высокой-Лошади и Змеиный Ястреб, оттащили несколько трупов в кусты и гикали, крича. Несколько старых ветеранов среди кавалеристов знали, в чем дело, и посмеивались. Они слишком хорошо понимали обычаи краснокожих и сами порой делали то, что сейчас делали осейджи.