— Я буду питаться тобой, белый человек. Я напьюсь твоей крови и мяса, украшу свою хижину твоей кожей и кишками. Я изнасилую твоих дочерей и жен, я надену их скальпы и обвешаю горло кишками твоих детей.
Лайонс стоял твердо, напуганный, да, но больше отвращенный. Некоторые твари должны ползать, как черви, а не ходить, как люди, и эта была одной из них. Медвежья Шкура шагнул вперед. Крохотные заостренные кости ритуально вставлены в его череп и торчали, как иглы дикобраза. На голове он носил головной убор из дюжины человеческих посмертных масок, сшитых кишками. Пряди волос свисали со скальпов и падали на лицо.
Смрад, исходящий от него, сам по себе был ужасен.
— Давай, подойди, сукин сын, — сказал Лайонс, поднимая саблю.
Медвежья Шкура издал леденящий крик и взмахнул оперенной боевой дубиной, другая рука, скрюченная, как коготь, с длинными, желтыми, треснувшими ногтями.
Он прыгнул.
Лайонс бросился навстречу. Он уклонился от удара дубины раз, затем другой, разрубая Медвежью Шкуру в груди и животе. Затем дубина ударила его в лицо, раздробив кость вокруг левого глаза, кровь и ткани хлынули, а глаз вывалился из переплетения нерва. Ослепленный, в агонии, он ударил саблей и рассек лицо Медвежьей Шкуры до кости от челюсти до лба. Рана зашипела, испуская газ, обнажая гнездо зеленых, сегментированных червей, что вились в черепе. Тогда Медвежья Шкура схватил его, прижимая к гниющим, кишащим шкурам, пытаясь выдавить из него жизнь, сжимая все сильнее.
Сознание Лайонса затмилось роем черных пятен, но с последним отчаянным усилием он вскинул саблю и, по воле счастливого случая, вонзил ее меж ног Медвежьей Шкуры, где она пронзила прогорклое мясо до самых внутренностей.
Медвежья Шкура вскрикнул и отпустил его.
Из раны брызнула черная слизь, растекаясь по полу пещеры и шипя. Медвежья Шкура был ранен, и Лайонс бросился на него, размахивая саблей, целясь одним здоровым глазом, рубя это чудовище, пока не отрубил ему конечности и не рассек лицо пополам, а затем снова рассек пополам. С воплем насилия Медвежья Шкура упал на колени, и именно тогда Лайонс освободил его голову в последнем порыве силы и мании убивать.
Обезглавленная голова Медвежьей Шкуры продолжала вопить и клацать зубами, изо рта текла мерзкая желтая жидкость. Обезглавленное тело пьяно шаталось, разбрасывая червей и жуков-падальщиков. И Лайонс, в голове у которого стоял свистящий белый шум, выполз из камеры в другой туннель, его разум превратился в трясущийся соус.
Выставленный пикет у пещер.
Пинли, Джонсон и Криз — все рядовые.
Они были напуганы больше, чем когда-либо в своей жизни. Поначалу они испытывали ужас, когда их отправляли в страну индейцев, но то, что они увидели, и то, что они теперь знали, исказило все, чем они когда-либо дорожили. Они были дрожащими существами, которые вздрагивали от шепота ветра, от треска палки.
И тут началось пение.
— Вы слышите это? — спросил Джонсон.
Но двое других не осмелились признаться в этом. Он донесся до них из темноты, высокий и дрожащий голос, который был чисто женским и исключительно злым. Как голос безумной женщины на пустынном кладбище, поющей траурную песнь над могилами своих детей… жуткий, пронзительный и наполненный горем.
Он был повсюду, отдавался эхом, окружал их и заставлял чувствовать холод, как никогда раньше. Они слышали хруст шагов по снегу, а голос становился все громче и печальнее. Но не было ничего, ничего… только ветер, снег и тени.
И затем…
— Черт, — выругался Пинли, поднимая карабин.
Женщина вышла из тени, как будто была рождена из нее. Она протянула к ним руки, и она была невероятно красива. На ней было платье до бедер из тонкой белой кожи антилопы. У нее были длинные, загорелые и мускулистые ноги. У нее были высокие скулы, полные губы и темные, как бездонные колодцы, глаза, сверкающие в последних лучах солнца. Длинные черные волосы, невероятно блестящие, свисали до талии. От нее исходил аромат сирени и опят.
Джонсон и Криз направились прямо к ней.
Не было мужчины, который не был бы соблазнен ее красотой и очарован зовом сирены в ее голосе.
— Нет! — предупредил их Пинли. — Держитесь от нее подальше! Держитесь подальше!
Но они уже не слышали его, и когда они приблизились к ее вытянутым рукам, Пинли увидел в ее глазах дикий аппетит. Эти руки с длинными красивыми пальцами были покрыты чешуей и шипами, как когти зверя. Затем она потянулась к ним, и они закричали, когда ее когти вспороли им кишки. Оба мужчины рухнули, кровь сочилась на снег, а из их вспоротых животов поднимался пар. Женщина, которая была вовсе не женщиной, а чем-то оскаленным, похожим на труп и кишащим змеями, держала их внутренности, как марионеток за ниточки, и тащила их по снегу, приближаясь к Пинли.