Злая ведьма была мертва.
МакКомб рухнул на землю, тяжело дыша. Он сильно страдал, его кровь текла из слишком многих ран. Если бы не яд, что наполнял его, он, возможно, смог бы зашить себя и выжить, чтобы рассказать эту историю. Но, опять же, он не был молодым человеком.
— Ни на йоту, — сказал он.
Он прижал к себе тело Пяти Волков, нежно качая мертвого индейца. Он не стыдился горячих слез, что текли по его щекам, или девичьего хныканья, что царапало его горло. Пять Волков умер за него. Он бросился на Язык Змей, отдав свою жизнь в последней ярости смертельной битвы, чтобы МакКомб мог быть спасен.
— Не так должно было быть, мой верный друг, — прошептал ему МакКомб. — Позволь мне отнести тебя на кладбище кроу, где я положу тебя, чтобы ты мог общаться со своими предками и быть прославленным за то, что всегда был воином и другом.
Это заняло время и усилия, но МакКомб вытащил тело своего брата из катакомб и самих пещер. Удивительно, но его собственная лошадь все еще была там. Все еще ждала. Другие были зарезаны… но не его.
Не часть плана, не часть Великой Тайны.
И когда он перекинул Пять Волков через седло, он слышал гром копыт призрачного буйвола, что приближался. Полный физической и духовной боли, "Бешеный Змей" Бун МакКомб поскакал в холодную, ветреную ночь.
Когда майор Лайонс очнулся, он был в туннеле с капралом Койлсом.
Они сидели, прижавшись спинами к стенам, мумии по обе стороны спускались по проходу и возвышались аккуратными рядами. В груди и животе капрала все еще торчало пять или шесть стрел.
— Думал, ты умер там, сынок. Думал, эти Пожиратели Черепов достали тебя.
— Я отполз, чтобы умереть, пока они возились с Пирсоном и Стандардом, — сказал он, тяжело дыша с присвистом. — Оказался здесь.
Лайонс кивнул, коснулся разбитых костей своего лица.
— Мы выжили, — сказал он. — Клянусь Богом, мы выжили.
— Да… сэр, — Койлс снова вдохнул, словно ему это нужно было лишь время от времени. — Мы точно выжили.
Он вытащил самокрутку из жестяной коробки внутри мундира. Стрела помяла ее, но в остальном она была цела. Он чиркнул спичкой и затянулся. В свете сигареты Лайонс увидел клубы дыма, поднимающиеся из стрелковых дыр в его груди. Койлс, казалось, не замечал или не заботился об этом.
— Что теперь, майор? — спросил он. — Что теперь?
Лайонс повернулся к нему, макушка его черепа была разбита, на лбу след высохшего серого вещества.
— Отдохнем немного. Просто закроем глаза и подождем… тогда… тогда мы узнаем.
— Конечно, тогда узнаем, — сказал Койлс, дым поднимался из него.
Понимая, но слишком уставший, чтобы плакать, Лайонс закрыл глаза, засыпая вместе с остальными в этом темнеющем туннеле.
В Буне МакКомбе осталось мало жизни после того, как он зашил Пять Волков в его собственный буйволовый плащ и положил у подножия погребального помоста на кладбище кроу. Было темно и ветрено, снежинки кружились в воздухе. Он произнес над своим старым другом те слова, что мог, и оставил его там, в объятиях его народа, его предков, оставил одного, чтобы его духовный проводник явился и увел его.
Он был слишком слаб, чтобы сделать больше.
Бредящий и терзаемый колющими болями, с легкими, полными игл, он бессмысленно бродил по кладбищу. В свете луны он видел семьи, зашитые в свои саваны, воинов и вождей, лежащих на накренившихся помостах, все теперь скелеты.
Он знал, что не увидит еще одного восхода.
Его кровь текла то горячая, то холодная, он наконец рухнул у подножия раскидистого, узловатого мертвого дуба, чьи ветви фосфоресцировали под взглядом луны. Это казалось подходящим местом. Он любил эти горы. Любил землю и небо, животных и народы. Здесь кровь мира текла горячее всего, и ветер дул сильнее всего, и здесь он сдастся холоду и мощи самой смерти.
Ранам, что разрезали его.
Яду в его крови.
Больше никаких встреч. Больше никакой охоты, ловли и выделки шкур. Больше никакого оленины и лосятины, жареных над костром. Больше никакого выслеживания и разведки, никакого тепла медной плоти молодой скво, извивающейся под ним. Больше ничего…
Слушай.