Это было простое, примитивное развлечение, но оно пришлось по вкусу воинам. Йемура, как их вождь, как джагуту-лин-дарга, считал своим долгом ублажать их, и сегодняшний день стал для всех праздником жестокости.
До прихода воинов Йемуры в Хорте насчитывалось около трехсот жителей. Теперь их число сократилось вдвое. Монголы ворвались в город, словно демоны, несущиеся на конях. Они рубили всех, кто осмеливался сопротивляться, выпускали стрелы в неосторожных и беззащитных, не щадили даже тех, кто молил о пощаде.
В общем, набег был удачным.
Йемура, не обращая внимания на последние минуты жизни старейшины и отчаянные крики его людей, объезжал деревню, совершая обход. Он был грозной фигурой в черных пластинчатых доспехах и коническом железном шлеме, с кривым скимитаром в руке. Его образ наводил ужас на всю Азию, воплощая в себе мощь монгольской военной машины XIII века. Повсюду валялись расчлененные тела, словно скошенная пшеница. Головы мужчин и женщин были насажены на заостренные колья. Не менее тридцати урянхайских крестьян болтались на шестах, возвышавшихся на шесть футов над землей. Кровь все еще сочилась из их ран, образуя лужи, которые жадно лизали собаки. Мухи роями кружились над окровавленными лицами, завершая эту картину ада.
И Йемура, восседая на своем коне, с холодным удовлетворением наблюдал за тем, как его воля претворялась в жизнь.
Среди крови и смерти, воины в козьих шкурах, с окровавленными мечами в грязных руках, собирались у костров, сложенных из овечьего и козьего навоза. В тяжелых котлах кипела баранина, разливая по воздуху терпкий, жирный аромат. Они пили кумыс из стальных сосудов — едкое, перебродившее варево из кобыльего молока — и бесцеремонно чесались, изводя вшей, что неустанно терзали их тела. Тушеное мясо было редким наслаждением среди привычной пищи: кислого молока, зайцев, грызунов и полусырой куропатки, которую приходилось есть прямо в седле.
После сегодняшнего дня Хорта перестанет существовать. И Йемура находил в этом удовлетворение — в сокрушении, в уничтожении еще одной пригоршни врагов Великого Хана.
Потеря была ничтожна.
Деревня представляла собой груду глинобитных хижин и примитивных каменных строений, в которых копошились своры человеческих собак — урянхайских неверных, этих грязных существ, прозябающих среди собственного смрада. Со всех сторон Хорту окружал лес высоченных тростников, прорезанный тропами и испещренный диковинными языческими алтарями — грудами наваленных камней, словно бы созданных для проклятий.
Нет, это место было гнойной язвой на теле земли. Его следовало стереть.
Йемура стоял перед грудой мертвых тел, безразлично наблюдая, как несколько его воинов вытаскивают из хижины одинокую женщину. Они насиловали ее по очереди. Ее визжащего ребенка схватили за лодыжки и с силой разбили голову о каменную стену.
— День изобилия для всех, — произнес чей-то хриплый голос.
Йемура обернулся. Перед ним стоял Шрамоликий — могучий, широкоплечий воин в чешуйчатых кожаных доспехах. В одной руке он сжимал окровавленную булаву, другой небрежно оттолкнул с пути детскую голову, катящуюся по земле. Единственный глаз смотрел с мрачным весельем. Второй давно превратился в слепой шрам — след от копья краковского рыцаря, встретившего свою смерть на чешской Ганче.
— Да будет так, — отозвался Йемура.
— Мы забрали волов и коз, уничтожили крестьян, но золото — всего лишь басня.
Йемура помрачнел. Единственной причиной, по которой он привел своих людей в эту богом забытую пустошь, было обещание тайника с сокровищами, спрятанного в Хорте, якобы вывезенных крестоносцами из Святой земли. Золото? Серебро? Никто не знал.
— Мы продолжим поиски, — сказал он, сдерживая нарастающее раздражение. — Остаемся здесь на два дня.
— Как пожелаешь, — усмехнулся Шрамоликий.
В его голосе скользил сарказм. Йемура терпел его лишь потому, что тот был великим воином, ветераном бесчисленных походов. За это он позволял ему говорить своим ядовитым языком.
Пока.
Но если это продолжится — он его вырежет.
Молчание старейшин деревни привело монгольского царя в ярость. Он был не из тех, с кем можно шутить. Разве не сокрушал он армии полулюдей-полузверей от Византии до династии Сун в своем восхождении к вершинам варварской славы? Разве не прозвали его Черным Клинком Байауда за сотни убитых мужчин, за разрушенные деревни, за женщин-дворняжек, которых он терзал и резал, как скот, за полчища неверных детей, преданных на растерзание?