Это был хороший день.
Итак, все началось.
Люди Йемуры прочесывали Хорту, обшаривая каждый уголок деревни. Никто не был забыт, ничто не ускользнуло от их внимания. Они рыскали среди глинобитных хижин и рушащихся каменных строений, карабкались по крышам, заглядывали в ямы и курганы, исследовали колодцы, пробирались в тесные подземелья. Им было обещано щедрое вознаграждение, если они отыщут то, что искал их господин. Это подстегивало жадность, пробуждало азарт. Все знали, что Йемура мог быть жесток и хладнокровен, мог быть неумолим и беспощаден, но знали и другое: если ему угодно, он способен на щедрость.
Пока его люди искали, он лежал в своей юрте, пил, ел, предавался мечтам о завоеваниях и богатствах, которые вскоре должны были стать его. Хулгана, как всегда, наблюдала.
— О чем ты думаешь, мышка? — спросил он, не поворачивая головы.
Она не ответила сразу. Йемура знал: дело было не в отсутствии слов, а, скорее, в их избытке. Она перебирала их в уме, выбирая самые точные. В полумраке юрты ее черные косы поблескивали, высокие скулы отливали бронзой, грудь поднималась в размеренном дыхании. Ему вдруг пришла в голову невозможная мысль: а что, если он мог бы ее полюбить?
— Ну?
Она медленно облизнула губы — не от страсти, а просто смачивая их, чтобы слова не застревали.
— Интересно, что сказала тебе Фатима, — произнесла она. — Ты встревожен. Я это чувствую.
Йемура сделал еще один глоток айрага.
— Она говорит загадками и изъясняется в парадоксах. Говорит, что великое горе ждет меня, если я отправлюсь искать сокровище.
Он отмахнулся, будто эта мысль была всего лишь надоедливой мошкой.
— Если так, то кости моей судьбы уже брошены.
— Ты не боишься ее предсказаний?
— Я не боюсь ничего, моя мышка. Это меня боятся.
Он знал, что она не поверила — не больше, чем он сам. Но важно было вести себя как хан. Он был ветром, гнущим кусты, а не кустом, дрожащим от ветра. Один знак слабости — и люди перестанут повиноваться. Они уважали силу и хитрость, но презирали мягкие сердца и нерешительность.
— Фатима часто бывает права, — тихо заметила Хулгана.
Йемура усмехнулся.
— Да, но иногда и она ошибается. Пусть это будет именно тот случай.
Несмотря на масштабы кровавой расправы, последний из старейшин деревни не покорился.
Йемура не требовал многого — всего лишь сокровища. Если они существуют, а он был уверен, что существуют, то по праву рождения они должны принадлежать ему. Как монгольский военачальник, он имел право владеть всем, что видел. Все народы должны были склониться перед ним. Они были не более чем животными, созданными для порабощения. И этот упрямый старик был всего лишь лошадью, которую следовало сломить.
— Тебе осталось жить считаные минуты, старик, — тихо произнес Йемура. — Я пришел за сокровищем, скрытым в этой грязной дыре, и я его получу. Я не терплю собак, что стоят у меня на пути. Так отдашь ли ты мне то, что принадлежит мне?
Старец молчал.
— Очень хорошо. Позволь мне убедить тебя в моей искренности.
Его жену, Чимег, вывели вперед. Старик тут же начал умолять о пощаде, но напрасно. Для Йемуры существовало лишь одно — сокровища.
Фатима была снова вызвана. Из ее коллекции ядовитых змей вынесли египетского аспида. Рептилия, раздосадованная, но пока еще спокойная, шевелила капюшоном в руках ведьмы. Фатима поместила змею в рогожный мешок, накинула его на голову Чимег и затянула узлом у горла.
Аспид, раздраженный теснотой, тут же впился в ее лицо — клыки пробили губы, щеки, веки, язык. Женщина захлебнулась хрипом и, содрогаясь в конвульсиях, рухнула на землю.
Но даже тогда старец не сломался. Он казался еще более непримиримым, чем прежде.
Йемура потерял терпение. Он бушевал, он кричал. Никто не мог противиться его железной воле, особенно такой жалкий пес, как этот старик.
Если он желал, чтобы его очистили от кожи, словно яблоко, то так тому и быть.
В умелых руках нож мог многое — резать, колоть, даже лечить. Но в руках садиста он создавал лишь крики.
И вот Черный Клинок Байауда, окруженный нетерпеливыми мастерами пыток, принялся за работу. Йемура смотрел, как его люди упражнялись в своем искусстве.
Они резали.
Они резал на кусочки.
Они разрезали на части.
Они протыкали и перфорировали.
С особой тщательностью сдирали тонкие полосы кожи с груди, горла, бедер старца. Вырезали из его тела сгустки жира, извлекали из глазниц желеобразные комки. Один из палачей, ухватившись за веко, вырвал глаз, потряс им перед псами войны, демонстрируя кровавые нити зрительного нерва. Затем с небрежным движением отсек нос и швырнул добычу вечно голодным собакам.