Эти звери следовали за монгольской ордой, как акулы за кораблем. Они знали, что насытятся человеческим мясом.
Когда старик потерял сознание, его окатили ледяной водой, ввергая в новый круг мук. Йемура сделал глоток вина, освежая горло. Он не любил тратить время впустую.
Заточив клинок и стерев кровь со щек, он полоснул старика по лицу. Острие скользило от лба к подбородку, слой за слоем снимая плоть, пока нож не заскрежетал по черепу. Даже самые закаленные из воинов поморщились.
К тому времени старец снова провалился в беспамятство.
Его привели в сознание, когда Йемура ухватился за его язык. Разум уже почти покинул старика, и тогда военачальник забрал в качестве последней дани его второй глаз.
Племя придвинулось ближе. Они не хотели пропустить заключительный акт.
Обескровливание старейшины.
Йемура любил, когда все было доведено до совершенства. Это заняло некоторое время.
— Прости, что прерываю тебя, о хан, но кое-что было найдено. И это… это не поддается описанию.
Йемура ощутил тревожное предчувствие, словно холод пробежал по его костям.
— Говори, — приказал он.
Шрамоликий выглядел обеспокоенным. Это было непривычно. Он прошел бесчисленные походы — от Юньнани до Фракии, сражался с лучшими воинами, шел в бой со сталью в кулаке и кровью во рту. Йемура никогда не видел его испуганным. Но сейчас, в этой высохшей, заброшенной деревне, он был напуган.
Йемура не сомневался в этом.
Но сколько бы он ни засыпал его вопросами, тот лишь качал головой, бормоча, что это выходит за пределы его опыта.
Они направились к окраине деревни, где возле хижины с треугольной крышей сгрудились солдаты. Они переговаривались шепотом, беспокойно топчась на месте.
— Что за глупости? — рявкнул Йемура.
Шрамоликий провел его внутрь и указал на потайной ход, скрытый под подстилкой из козьей шерсти.
— Люди… — сказал он. — Я не могу заставить их вернуться туда. Они боятся.
Досада Йемуры превратилась в ярость. Его воины — воины! — дрожали, как мальчишки.
— За это придется заплатить, — процедил он. — Я спущусь первым. А ты прикажешь им следовать за мной. Если ослушаются — я получу их головы.
Шрамоликий кивнул и поклонился.
Йемура рванулся вперед, раздраженный этой глупостью. Шагнул вниз, затем еще. Проход был темным, удушливым. В лицо что-то метнулось — крылатое, невидимое. Он взмахнул мечом, отгоняя тварь.
— Факел! — его голос эхом разнесся по тоннелю.
Раздался звук.
Женский плач.
Йемура нахмурился. Еще одна старая ведьма? С него хватит. Любой, кто встанет на его пути, умрет.
Он сделал еще шаг вниз. Что-то шевельнулось у его ноги. Острые коготки скребли по броне. Он потянулся, чтобы отшвырнуть это, и вскрикнул от отвращения.
Оно было пухлым, безволосым, влажным. Оно пульсировало в его руке, жаркое и живое.
— Факел!
Теперь до него донесся запах. Тяжелый, густой. Запах смерти. Но не одного тела. Массовая смерть. Сотни, тысячи гниющих, кишащих личинками тел. Дыхание могилы.
Двое солдат спустились, держа факелы. Пламя осветило проход, и по стенам метнулись шевелящиеся тени. Их лица были искажены ужасом.
Что бы ни находилось здесь, оно наводило на них ужас, но он знал, что сам наводит на них еще больший ужас.
Йемура услышал дыхание. Сухой, прерывистый хрип, будто ветер, застрявший в трухлявой древесине. Звуки царапали слух, скреблись в сознании, и что-то в них заставляло кожу покрываться мурашками. Он не мог позволить себе страх — не перед своими людьми, не перед темнотой, что тянулась перед ним. Он был ханом, властелином этих земель, человеком, который не знал страха.
Но рука, сжимавшая скимитар, дрожала.
Проход вывел его в камеру, высеченную в скале. Там, в сумеречном свете факелов, проступил грубый алтарь, а на нем — нечто, от чего даже он застыл в оцепенении. К алтарю была прикована девочка — на вид не старше двенадцати. Ее кожа была белесой, словно слизь, тонкой, как пергамент, натянутой на выпирающие кости. Черные мухи роились в ее спутанных волосах, с липким треском вылетали из разверзнутого зева. Ее глаза, слепые и стеклянные, напоминали икру, слизистые пузырьки бездонной пустоты.
Но худшее ждало внизу.