Ее безумные глаза вспыхнули.
— А ты все разрушил, пес! Теперь пожинай то, что посеял!
Йемура стиснул зубы. Безумная старуха, ведьма, проклятая колдунья… Неужели он должен поверить в этот бред? В то, что Дева питалась их чумой, вытягивая ее, чтобы деревня оставалась чиста? Что они поклонялись чудовищу, приносили ему младенцев в жертву?
Вокруг пылала резня. Люди кричали в агонии, мечи вспарывали животы, кровь хлестала на землю. Йемура был бессилен спасти свою армию.
Но он не был бессилен против ведьмы.
С губ старухи все еще срывался смех, когда Йемура выхватил боевой топор и с единственным, страшным ударом разрубил ее надвое. Она рухнула в лужу собственной крови, корчась, как змея с отрубленной головой.
И все же… ее единственный глаз продолжал смотреть на него.
Смотреть с ненавистью, превосходящей все, что он когда-либо знал.
Ими овладело непреодолимое желание не просто уничтожить себя, но и стереть с лица земли своих товарищей по оружию. Источник этой безумной, всепоглощающей ярости был рядом — нечто, невидимое и невыразимое, но уже здесь, среди них. Оно дышало смертью, раздувая в воздухе ядовитые испарения, швыряя во все стороны вихри болезни и разложения, окутав умирающую деревню Хорту пыльной бурей.
Когда мгновением позже буря схлынула, над селением повисла зловонная, гниющая зелень. Люди хватались за животы, падали на колени, извергая черную, вязкую желчь. Те, чьи тела были крепче, устояли, но их разум уже дрожал под напором безумного, первобытного зова. Они схватились за оружие — за мечи, за боевые топоры, за копья, ведомые жаждой убивать.
Ярость вспыхнула мгновенно, распространяясь, как пламя по сухой траве.
Раздался звон стали. Удары булав дробили черепа, раскалывая их, как глиняные кувшины. Боевые топоры рубили конечности, копья пронзали горла, вспарывали животы. В каждом переулке деревни кипела беспощадная, чудовищная бойня. Головы летели с плеч, коленные чашечки разбивались, люди валились наземь, увязая в собственной разорванной плоти.
Кровь текла по улицам, заполняя рытвины багряными потоками. В грязи корчились тела, отрубленные руки с зажатыми в пальцах клинками еще дергались в предсмертных судорогах. Солдаты, чьи животы были вспороты, пытались подняться, волоча за собой тяжкие клубки собственных кишок, пробираясь сквозь озера крови и человеческих отбросов.
Вскоре к пиршеству смерти присоединились дикие собаки. Обезумевшие от запаха крови, они бросались на мертвых и умирающих, рвали зубами плоть, срывали куски лиц, вырывали потроха из еще теплых тел.
Воздух наполнился многоголосым хором. Завыли собаки. Закричали раненые. Мужчины ревели боевые кличи, оседая в лужах собственной крови. Черные доспехи блестели под луной, покрытые свежей красной изморосью.
Хорта стала кладбищем, населенным лишь умирающими, безумцами и бесплотными тенями.
И это был еще не конец.
Остатки его армии бежали, теряя всякое подобие порядка. Йемура погнался за ними, голос его разносился над полем, срываясь на хриплые крики. Он звал их по именам, требовал остановиться, но страх, засевший в их сердцах, заглушал все звуки. Они были не воинами, а загнанными зверями, агонизирующими псами, бегущими за собственными тенями.
Они исчезли в тростниковом лесу, тени, растворяющиеся в тенях.
Тростник поднимался стеной, шурша и скребясь, нашептывая десятком сухих, сиплых голосов. Йемура мчался вперед, но казалось, что заросли смыкаются, замыкая его в себе. Тропы, петляя, обрывались в никуда, закручивались в лабиринт, замкнутый, как западня.
Крики воинов, некогда закаленных в боях, теперь звучали, как плач детей. Эти вопли вонзались в его сознание, точно ржавые гвозди, пробивая виски, но он не поддавался. Он не склонится перед кошмаром Чумной Девы, не станет свечой, затушенной горячим дыханием болезни.
Сквозь камыши прокралось движение. Незримое, крадущееся, шуршащее сотнями лап и скрюченных пальцев. Что-то тащилось за ним, хватая за лодыжки липкими, черными от гнили ручонками.
Ведьма, — сказал он себе, пробираясь вперед, разрывая полотно кошмара.
Ее заклятие разъедало его изнутри, разлагало рассудок, точило его душу, дробило мысли, точно кости в гнилых челюстях. Но даже когда из тростниковых зарослей выглядывали крошечные, опухшие лица, их рты раскрывались в безмолвном вопле, он твердил себе: это неправда. Это не может быть правдой.
И все же он видел ее.