Вокруг него царил хаос. То, что не могло лежать спокойно, продолжало пожирать человеческие останки. Дикие собаки, наевшись до отвала, рычали и дрались между собой. Полчища крыс пировали на телах, а птицы-падальщики клевали мертвые лица и кружили в вышине, выжидая момент.
Йемура услышал резкий хлопающий звук и вздрогнул. Раздался сухой, квакающий крик, и на его спину приземлился канюк, вонзившись клювом в шею и разрывая кожу на затылке. Другой опустился прямо перед ним и закаркал, словно бросая вызов. Его чешуйчатые когти раздирали гниющую плоть, огромные крылья распахнулись, а шершавая голова устремилась вперед, вцепляясь в нос и губы.
— Нет-нет-нет! — закричал он, отчаянно отбиваясь. — Проклятые твари! Разве вы не видите, что я еще жив?
Но канюки, казалось, не понимали его. Еще несколько птиц набросились на него, клевали и рвали плоть, вырывая куски кожи. Один клюв вырвал длинный лоскут мяса со лба. Йемура вскочил на ноги, размахивая кинжалом, чтобы отогнать их. Они были повсюду. Он бежал, пока не достиг своей юрты и не рухнул внутрь, провалившись сквозь заслонку.
Хулгана была там, как всегда. Она приготовилась к путешествию, облачившись в тяжелый черный плащ абайя, который окутывал ее с головы до ног, и вуаль никаб, оставляющую видимыми лишь глаза. Ее глаза, черные и тлеющие, словно угли, смотрели на него с немым укором.
— Ты оставил меня здесь умирать, господин, — произнесла она, и в ее голосе звучала горечь, какой он никогда прежде не слышал. — Почему ты так поступил? Чем я заслужила это?
Он дрожал, отряхивая грязь с доспехов, и схватил седельную сумку, сшитую из коровьего желудка, — вещь, которая могла надуваться, помогая переправляться через реки. Его руки, дрожащие от ярости и страха, набивали сумку всем, что попадалось под руку: яблоки, котелок, иголки с нитками, напильник для стрел, запасной кинжал, топор с короткой рукояткой, сапоги из конской кожи.
— Нет, мышка. Ты не поймешь. Я не могу объяснить, — пробормотал он, качая головой. — Я не знаю, как это случилось… это безумие. Я скакал за своими людьми…
— Ты был трусом. Ты бежал, как испуганный ребенок.
Где-то в глубине его сознания мелькнуло воспоминание о том, как когда-то он бы наказал ее за такие слова. Но сейчас он лишь стоял на коленях, дрожа перед ней.
— Нет… я… я не знаю, кто я теперь… я не могу… Боже, помоги мне, но внутри меня холод и пустота… моя плоть ускользает… этот ужасный зуд…
Хулгана оставалась непреклонной.
— Ты трус, и умрешь, как собака. Пусть твои кишки сгниют в твоем теле, а черви-завоеватели пируют в твоем мозгу.
Он, охваченный ужасом перед ней, перед миром, который больше не узнавал, пополз к подушкам из конского волоса. Там он сжался в комок, хныкая, как ребенок. Внутри него не осталось ничего, кроме зияющей пустоты и леденящего ужаса.
Хулгана стояла перед ним. Он смотрел на нее тяжелым, затуманенным взглядом, и ее образ начал расплываться, искажаться, словно таял на глазах. Она стала похожа на пузырь, который надули воздухом, а теперь он сдувался, превращаясь в жалкую куклу, медленно приближающуюся к нему. Ее абайя шуршала, обвивая фигуру, которая казалась пустой, как сброшенная змеиная кожа.
Ее глаза больше не были черными. Они налились кровью. Затем, с легкостью танцовщицы, снимающей вуаль, она открыла себя.
Йемура смотрел на это с затуманенным разумом, словно его сознание растворилось в теплой, вязкой массе. В его голове кипел жар, а губы шептали беззвучные слова.
С Хулганы слетел никаб, и он увидел ее черную, смазанную косу и лицо, которое больше не было прекрасным. Оно было изуродовано швами и трещинами, распухшее, покрытое гнойными нарывами и язвами, изъеденными оспой. Из них выползали черви — серо-белые, маслянистые твари, извивающиеся в воздухе и свисающие из ее рта, как мокрая лапша.
Он закричал и, спотыкаясь, бросился прочь. Он натыкался на предметы, падал, рассекая кинжалом мертвый воздух.
В его голове звучал ее голос: Ты сдохнешь в грязи, как собака… с пеной у рта, пока твои внутренности превращаются в желе, а паразиты пожирают тебя…
Она двинулась к нему, словно ее нес ветер, наполненный кровью, болезнями и разложением. Изнутри ее тела доносились ужасные звуки: треск, писк, хрипы. Ужасная зараза, проникшая в нее, разрушала ее изнутри. Ее абайя трепетала, когда плоть превращалась в свернувшуюся, пузырящуюся массу, в жидкую, дымящуюся смесь гниения, которая выливалась на землю в виде луж крови, костей и червей… О да, черви владели ею. Это были не те мелкие твари, что выползали из язв на ее лице, а гигантские чудовища, длиннее человеческой руки и толще древка копья. Они извивались, корчились, киша в отвратительном месиве, которым она теперь была. Десятки их сплетались в ее останках, как корни деревьев, тянулись к Йемуре своими морщинистыми ртами…