Кроме того, она служила напоминанием о том, как чертовски далеко они от дома.
Дал вошел через шлюз геолаборатории. Он оглядел всех, постоянно сглатывая, его кадык подпрыгивал вверх-вниз, как у птицы у кормушки.
— Шеф, — сказал он Орхейну, — мне нужно с вами поговорить.
— Конечно, — ответил высокий бородатый мужчина, — дай мне минутку.
Пак, биолог, высокая яркая рыжеволосая женщина с северными кристально-голубыми глазами, просто покачала головой.
— Дал, что тебе здесь надо? Иди, позаботься о своем нейроплексе, а? У меня сегодня настроение на порнушку. Ты знаешь, как я люблю свою порнушку.
Можно было почти почувствовать, как в комнате взлетает уровень тестостерона. Пак дразнила каждого мужчину на корабле уже шестнадцать месяцев, и конца этому не предвиделось.
— Конечно, мальчики, я люблю смотреть свое порно в одиночестве.
Вайзе рассмеялся:
— Ты такая стерва, Пак.
— Знаю, и обожаю это, — Пак изучала экран. — Нет, этот камень мертв, как член Дала.
— Иди к черту, — сказал Дал.
— Нет, спасибо, дорогой. Я много лет назад дала себе обещание совокупляться только в пределах своего вида.
Вайзе чуть не лопнул от смеха.
Дал трясся, злобно почесывая бороду, развлекая фантазии о том, что бы он сделал с Пак, если бы представился случай. Эта сука не сможет ходить прямо неделю.
— Черт, шеф, это важно…
Орхейн теперь смотрел на него.
— Да? Говори.
Но Дал не собирался говорить при всех. Он оглянулся и увидел, что все взгляды устремлены на него, смотрят, гадают. На "Таурусе" не было секретов — кроме разве что того, мастурбирует ли Пак на самом деле под порно или это просто шутка, — и все якобы личные мысли уже давно были перетасканы с одного конца корабля на другой, использованы как коврики и тряпки, материал для шуток.
Дал тихо сказал:
— Наедине.
— О-о-о, — протянула Пак, — чувствую, как распускается цветок юной любви?
— Заткнись, черт возьми, — сказал ей Орхейн, выводя Дала из геолаборатории.
За их спинами, пока люк не закрылся, раздался шепот и предположения. Если Далу было что сказать, что он не мог сказать при всех, это должно было быть что-то серьезное. Что-то покруче средней социальной болезни.
— В чем дело? — спросил его Орхейн, теперь совершенно серьезно.
Но Дал настоял, чтобы они пошли в каюту старшего помощника. Когда они оказались там и дверь за ними закрылась, Дал включил монитор Орхейна.
— Я подал сигнал сюда, — сказал он, и на экране появилось изображение BX-66. — Ты должен это увидеть.
И, возможно, Дал надеялся, что когда Орхейн увидит это, когда посмотрит прямо, тогда, возможно, у него тоже побегут мурашки по коже.
— Что я должен увидеть? — хотел знать Орхейн.
Но Дал не сказал.
— Если я скажу, ты решишь, что я спятил. Просто смотри.
Орхейн сел.
Это была видеозапись исследовательской партии на поверхности астероида. Ее сделали около трех часов назад с портовой камеры. Команда в тяжелых оранжевых скафандрах маршировала цепочкой обратно к кораблю, вихрь мутной пыли клубился вокруг них, скрывая их. Иногда они были видны в ярком свете корабельных прожекторов, иногда их поглощала взвесь обломков. Партия добралась до трапа и начала подниматься.
Орхейн просто покачал головой:
— Я не вижу, извини.
— Ты не смотришь, шеф, — Дал перемотал запись. Исследовательская партия снова была у трапа, поднималась. — А теперь смотри, и пока смотришь, помни: в партии было пять человек.
— Да, но…
Теперь Орхейн понял.
Это ударило его сильно, как кулак в челюсть. Он облизал губы, перемотал запись, посмотрел еще раз. Посмотрел еще три раза, если на то пошло. Его кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, глаза стали огромными и влажными.
— Господи Иисусе, — сказал он. — Пять человек вышли…
— Да, но шесть вернулись.
Орхейн ничего не говорил после этого, минуту или две. Он прокручивал смысл этих слов через методичные, точные катушки своего мозга. И это был хороший мозг. На корабле, где оскорбления заменили приветствия, а сексуальные предпочтения матерей каждого были открыты для обсуждения, это о чем-то говорило.