Это был одинокий мужчина в рваном чёрном пальто и запылённой походной одежде. Он брёл сквозь летящую пыль; лицо скрывал противогаз, руки — тяжёлые перчатки. На самом деле его звали Вудтон, но сколько он себя помнил, все называли его Вуди.
Дождя не было уже много недель, и земля лежала серая, изувеченная, иссохшая, рассечённая рваными трещинами, точно плоть мумифицированного трупа.
Он шёл по этой одинокой, трудной дороге с тех самых пор, как упали бомбы. Ни один день не давался легко. Он рылся в развалинах. Прятался. Надеялся. Иногда дрался и убивал, когда другие пытались отнять то, что принадлежало ему. Каждое утро он просыпался под вой сухого ветра, и на глаза наворачивались слёзы: наступил ещё один день. А значит, впереди его ждали долгие часы мучительной борьбы за жизнь и страшные поступки, прежде чем он снова сможет уснуть и забыться.
Будь он один в подземном убежище, которое теперь служило ему логовом, он спал бы круглые сутки — до того славного дня, когда уже не проснулся бы вовсе.
Но Аделия такого не позволяла.
— Вставай, — говорила она. — Выбирайся наружу. Найди еду. Оружие. Воду. Иначе не выживешь. Спящему волку мяса не достаётся.
Она не давала ему покоя — точно так же, как и до последней войны, перерезавшей человечеству глотку. Он всё делал ради неё. Уже много месяцев она не могла выйти из дома и была не в состоянии позаботиться о себе, поэтому он стал её сиделкой, слугой, её глазами и ушами во внешнем мире. В иные дни он ненавидел её так сильно, что любил. А в другие любил так сильно, что ненавидел.
Аделия.
Аделия.
Аделия.
Как бы ужасно всё ни было, она не давала ему остановиться. Вытаскивала из постели, следила, чтобы он набил желудок, и не позволяла натворить глупостей — например, съесть какого-нибудь облучённого зверя или напиться из колодца, отравленного ядовитыми стоками. Она заставляла его работать. Заставляла думать. И, Господи, да, она заставляла его двигаться. Он был заводной игрушкой, а ключ находился у неё. Каждое утро она вставляла его, туго заводила пружину — и он отправлялся исполнять её волю.
— Слава Господу, но, кажется, сегодня будет хороший день, — сказала она ему тем утром. — Если будешь делать, как я велю, случится что-нибудь хорошее, Вуди. А теперь ступай и сделай то, что должен. — Затем она криво ухмыльнулась иссохшим ртом и добавила: — И принеси мне девочку. Ты ведь знаешь, что мне нравится.
И, Господи ему помоги, он так и делал.
Найдя разрушенный дом, Вуди постоял перед ним, прислушиваясь к ощущениям, мысленно прощупывая окрестности в поисках опасности. Ничего. Пальто хлопало вокруг него, словно плащ, а визжащий ветер хлестал пылью. Он шагнул внутрь. Приятно было укрыться от бури. Казалось, она никогда не переставала носиться сквозь скелет города. Он оказался в наполовину обвалившемся холле. Вокруг косо нависали балки. В ушах всё ещё стоял стон ветра.
Сняв маску и перчатки, он сверился с маленькой потрёпанной записной книжкой. Нет, в этом доме он ещё не был. До войны в городе жило тридцать тысяч человек; теперь осталось несколько сотен. Домов предстояло обыскать ещё множество, хотя большинство из них ударная волна первой бомбы превратила в труху.
Засунув перчатки и маску в кожаную сумку, он достал фонарик и начал поиски. Большая часть дома ещё стояла, хотя под напором ветра зловеще скрипела и, казалось, шевелилась вокруг него. Аделия снова и снова предупреждала, чтобы он не угодил где-нибудь в ловушку.
Провалишься сквозь пол, переломаешь свои дурацкие ноги — и что тогда будет со мной? Я останусь совсем одна. Без твоей помощи мне уже никогда не стать целой.
Не то чтобы сейчас она была особенно целой. Она всегда была немного не в себе, немного невротичной. Семейное. И уж точно не стоило вставать ей поперёк дороги…
Чёрт. Гремучник.
Свободная рука тут же метнулась к револьверу тридцать восьмого калибра у пояса.
Снаружи раздалось низкое, жуткое шипение — мимо дома двигалось нечто большое. Оно гремело, как ромбический гремучник, но Вуди был уверен: это не змея. Что именно это было, он сказать не мог, потому что, слава богу, никогда не видел его во плоти. Оно скользило там, снаружи, с шорохом, от которого холод пробегал вдоль позвоночника. Гремя в буре, точно какой-то диковинный ударный инструмент — может, вибраслэп, — оно удалилось и исчезло.
Убрав револьвер в кобуру, Вуди дрожащей рукой вытер пот с лица. Там, снаружи, рыскало немало кошмарных тварей, вынюхивая добычу, но больше всех его пугал гремучник.
И правильно, да-да, правильно — он ищет тебя.